— Не пора ли нам, значит, складывать пожитки в узелки, или мы всё-таки ещё можем дышать без твоего царского одобрения?
Марина Викторовна, кажется, впервые за всю жизнь увидела в Андрее не своего ненаглядного мальчика, которому всегда находились оправдания, а взрослого чужого мужчину — холодного, жадного и вполне готового отобрать у неё единственное жильё. Андрей стоял посреди кухни, хлопал глазами, будто никак не мог понять, почему его блестящий план вдруг перестал выглядеть разумным. Он неловко махнул рукой, задел лежавшую на краю стола пластиковую папку, и та с глухим шлепком упала на пол. Из неё веером рассыпались листы: подсчёты возможной аренды, какие-то распечатки, записи с суммами и доказательства его букмекерских долгов.
— Да вы просто всё перевернули! — торопливо заговорил он, пытаясь вернуть себе прежний уверенный тон. — Я ведь всё это ради семьи делал, ради нашего общего будущего!
Но голос его уже не звучал властно. Он сорвался, стал тонким, жалким, испуганным, и от этого вся сцена выглядела ещё более неприглядной.
Марина Викторовна не закатила истерику, не схватилась за сердце и не начала искать в сумке капли. Она даже не повысила голоса. Просто медленно протянула руку, взяла со стола свой паспорт, который Андрей так заботливо приготовил для похода к нотариусу, и убрала его поглубже в карман тёплой вязаной кофты.
— Ты ведь так мечтал быть главным в семье, Андрюша? — произнесла она низко и неожиданно твёрдо. — Тогда запомни раз и навсегда: настоящий глава семьи не выталкивает родную мать из её квартиры, как старую тумбочку на мусорку. Никакой дарственной я подписывать не стану. Подбирай свои постыдные бумажки, великий управленец, и уходи отсюда немедленно.
Спустя несколько дней Андрей с ужасом выяснил, что мать действительно побывала у нотариуса. Только пришла она туда вовсе не за тем, чтобы переписать квартиру на него. Марина Викторовна оформила завещание на нашего двадцатидвухлетнего сына Кирилла, а после ещё и подала заявление, запрещающее любые регистрационные действия с её жильём без её личного присутствия. Квартира теперь оставалась при ней до последнего дня её жизни, и больше никто не мог распоряжаться ни её комнатами, ни её шкафами, ни её судьбой.
Кирилл, когда узнал, что именно пытался провернуть отец, не стал радоваться будущим метрам и строить планы на бабушкину квартиру. Он просто приехал к Марине Викторовне, обнял её крепко, по-настоящему, и тихо сказал, что она будет жить там, где хочет сама, и никто не имеет права отправлять её куда-то против воли. Потом он набрал Андрея и сказал уже совсем другим голосом:
— На бабушкину квартиру больше не рассчитывай. И на мою поддержку в твоих делах тоже. Сначала научись сам отвечать за свои долги, а потом уже раздавай указания взрослым людям.
Для Андрея это оказалось ударом сильнее любого скандала. Его собственный сын, молодой парень, повёл себя куда честнее, зрелее и благороднее, чем он — сорокасемилетний мужчина, уверенный в своей непогрешимости. За несколько дней Андрей потерял всё, на что так рассчитывал: мои сбережения стали для него недоступны, материнская квартира ускользнула из рук, доверие близких исчезло, а уважение сына рассыпалось окончательно. Он хотел показать всем, кто здесь хозяин, но в итоге остался один в прихожей, рядом с дорожной сумкой и бесконечными звонками от коллекторов.
— Мои деньги ты больше в этом доме не обсуждаешь, — сказала я спокойно, складывая его вещи. — Мои счета в банке — не твой личный бесплатный банкомат. А твои долги отныне существуют отдельно от моего кошелька и моей жизни.
Он пришёл за моими честно накопленными средствами и за квартирой собственной матери. А ушёл за дверь только со своими проблемами — наконец-то полностью, безраздельно и единолично принадлежащими ему одному.