По сохранённым расчётам, открытым страницам и истории запросов я довольно быстро сложила всю картину. Настоящий замысел Андрея оказался куда страшнее его сладких разговоров о заботе. Сразу после подписания дарственной он собирался заложить мамину квартиру в банке, причём на крайне тяжёлых условиях. Полученные деньги должны были уйти на погашение его букмекерских долгов, ещё часть он уже мысленно откладывал на обновление своей машины, а Марину Викторовну планировал под благовидным предлогом отправить «ненадолго» в дальнее село к её родной старшей сестре.
Он даже успел найти через интернет грузовое такси, чтобы вывезти её старые вещи. Сидел и делил имущество живой матери с такой холодной деловитостью, будто перед ним были не семейные реликвии, а чужой склад, куда он случайно получил доступ.
Тогда я окончательно поняла: момент настал. Нужно было не спорить, не кричать и не пытаться снова что-то доказывать. Я решила дать Андрею возможность самому выйти на сцену и сыграть свою последнюю партию перед единственными зрителями, мнение которых ещё имело значение.
В субботу он созвал нас с Мариной Викторовной на кухню для серьёзного «семейного совещания» перед походом к нотариусу. Я с самым спокойным видом попросила его не торопиться и подробно объяснить, что именно будет происходить дальше. Не общие слова про безопасность, не красивую сказку о защите от мошенников, а весь порядок действий — шаг за шагом.
Андрей вошёл на кухню с толстой стопкой распечаток, пластиковыми папками и выражением лица человека, который пришёл объявить важнейшее государственное решение. Он был абсолютно уверен, что сейчас снова заговорит своим уверенным, начальственным тоном, а мы обе будем покорно кивать и восхищаться его предусмотрительностью.
Сначала он долго рассуждал о сыновнем долге, о старом доме, сырости в стенах и необходимости «думать наперёд». Потом перешёл к выгоде, к правильному управлению имуществом, к тому, что простаивающая квартира должна «работать». А затем, разогревшись от собственной значимости, начал уже без всякого смущения перечислять, какие вещи из маминой квартиры следует убрать в первую очередь.
— Эту тяжёлую старую мебель нет смысла таскать туда-сюда, — оживлённо говорил он, широкими движениями делая пометки в блокноте. — Оставим будущим жильцам, пусть пользуются, всё равно перевозка выйдет дороже. А твои вещи, мам, мы на выходных сложим в коробки. В селе тебе столько одежды и посуды не понадобится, там жизнь проще. Грузовой фургон с рабочими я уже заказал на субботу, так что главное — не мешаться под ногами.
Марина Викторовна сперва сидела неподвижно и молчала. По её лицу было видно, что она ещё пытается понять, шутит он или говорит всерьёз. Потом краска начала уходить с её щёк так быстро, словно из неё вытягивали последние силы.
Она медленно обвела взглядом комнату, в которой прожила столько лет. Посмотрела на любимый дубовый шкаф, на кружевные занавески, связанные её руками, на сервант, натёртый до блеска, на хрусталь за стеклом и фотографии в деревянных рамках. Всё это для неё было жизнью, памятью, домом. А для её собственного сына уже превратилось в ненужный хлам, который можно отдать квартирантам, распродать, вывезти или выбросить вместе с самой хозяйкой.
Она до последнего верила, что Андрей хочет уберечь её квартиру. А оказалось, он давно распорядился не только стенами, но и её старостью, заранее определив, где ей доживать и сколько места она имеет право занимать в собственной жизни.
Я посмотрела прямо в растерянные глаза мужа и произнесла ровно, без крика:
— Ну вот, теперь всё прозвучало честно. За меня Андрей уже давно решил, как мне жить и куда тратить мои личные сбережения. За вас, Марина Викторовна, он тоже великодушно определил, где вам положено провести остаток лет. Похоже, нам с вами осталось только уточнить, какие права он ещё готов оставить двум взрослым женщинам.