с десяти утра и до восьми вечера. Каникулы — пополам. День рождения можно проводить вместе, я не возражаю. Посмотри внимательно: если что-то не подходит, сядем и обсудим. Я не собираюсь лишать тебя сына. Кирилл — твой ребёнок.
Андрей взял бумаги, задержал на них взгляд буквально на пару секунд и швырнул обратно на стол.
— Я под этим расписываться не стану.
— Значит, порядок общения установит суд.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас делаешь? — проговорил он почти шипя, хотя Кирилла дома не было. — Я здесь зарегистрирован!
— Регистрация не делает тебя собственником. По решению суда её прекращают.
— Мама тебе такого никогда не забудет.
— Твоя мама мне и без этого много чего припомнит.
Надежда Сергеевна появилась через два дня. На этот раз без выпечки и без привычной мягкой улыбки.
— Ириночка, что же ты вытворяешь? — начала она прямо с порога. — Он ведь отец ребёнка!
— Отец. И им останется. По средам и субботам.
— Ты его на улицу выставляешь!
— Надежда Сергеевна, — ответила Ирина и сама удивилась, насколько спокойно прозвучал её голос. — У вас двухкомнатная квартира на улице Строителей, пятьдесят два квадратных метра. Вы живёте там одна. Андрей был там зарегистрирован до шестнадцатого года. Это не улица.
— Но там же… — свекровь осеклась. — Там Дарья с Полиной, возможно, поживёт.
— Тогда будете жить вместе. Это ваше жильё, вам и решать. А в своём доме решения принимаю я.
— Господи, а ведь такая тихая была, — произнесла Надежда Сергеевна почти с изумлённым уважением. — Восемь лет слова поперёк не сказала.
— Восемь лет никто не выносил мой комод на балкон.
Свекровь ушла, с такой силой захлопнув дверь, что в серванте тонко звякнули рюмки. На следующий день позвонила Дарья и заявила, что у Ирины нет сердца, а она, Дарья, на её месте никогда бы так не поступила. Спустя ещё сутки Дарья перезвонила снова — уже без прежнего напора — и спросила, не подскажет ли Ирина хорошего адвоката по разводам, потому что Денис увёз из квартиры холодильник.
— Подскажу, — сказала Ирина. — Екатерина Юрьевна. Записывай телефон.
Июль тянулся вязко и тяжело, вечерами небо раскалывали грозы. Комод всё-таки оказался на балконе: Андрей вынес его, пока Ирина была на смене, а потом объяснил, что он «и так только место занимал». Сам съезжать не собирался. Передвигался по квартире с выражением человека, которого несправедливо оскорбили, ел приготовленную ею еду, бросал чашки на подоконнике и трижды в неделю заводил один и тот же разговор:
— Ирин, ну давай без этого цирка. Зачем тебе суды?
— А как, по-твоему, будет правильно?
— Ну живём же как-то. Друг другу не мешаем.
— Ты мне мешаешь.
— Чем это?!
— Тем, что находишься в моей квартире, а я сплю в ней на раскладушке.
В августе пришло уведомление из районного суда: заявление принято к рассмотрению. В сентябре их брак расторгли. Андрей на заседание не явился, прислал ходатайство, чтобы дело рассмотрели без него. В судебном коридоре Ирина сорок минут просидела рядом с женщиной лет пятидесяти пяти. Та разводилась после тридцати одного года брака и всё это время рассказывала про дачу под Сумами.
— А у вас из-за чего спор? — спросила женщина ближе к концу.
— Квартира. Моя. Куплена до брака.
— Ох, тогда вам ещё повезло. У нас всё делится пополам, так он ещё и теплицу себе требует.
Иск о выселении районный суд рассмотрел в ноябре. Андрей пришёл. Держался подчеркнуто вежливо, говорил, что растил ребёнка, что вкладывался в жильё, что идти ему якобы некуда. Судья задала всего три вопроса: где зарегистрирована его мать, кому принадлежит та квартира и какой у Андрея ежемесячный доход. После третьего ответа исход дела стал очевиден.
Признать утратившим право пользования жилым помещением. Выселить. Право проживания сохранить на два месяца — для переезда. Решение является основанием для снятия с регистрации места проживания.
Обжаловать он не стал. После суда вообще начал общаться с Ириной сухо и официально, будто она была сотрудницей ЦНАПа, а не женщиной, с которой он прожил восемь лет.
Съехал Андрей двадцать восьмого января, в мороз минус двадцать шесть. Вещей у него набралось на два рейса: несколько сумок, коробка с инструментами, зимняя резина с балкона, телевизор. Телевизор он покупал сам, и Ирина возражать не стала. Микроволновку он тоже забрал, хотя её покупала она, но в тот момент сил спорить из-за техники уже не осталось.
— Ну что, добилась своего? — спросил он напоследок, стоя в прихожей в куртке.
— Не сказала бы.
— Давай своё соглашение, — буркнул Андрей. — То, где про среды.
Ирина достала бумаги. Он расписался на обоих экземплярах прямо на тумбочке, даже не прочитав.
Кирилл вышел из комнаты в носках. Посмотрел на сумки, потом на отца, потом на мать. Ему было восемь, и всю осень он старательно притворялся, будто ничего не замечает. Ирина понимала: он видит всё. И совершенно не знала, как с этим быть.
— Пап, ты теперь насовсем уходишь?
— Я к бабушке Наде, — ответил Андрей. — Будешь приезжать.
— В среду, — сказала Ирина. — Папа будет забирать тебя по средам и субботам. Как расписание в школе.
Дверь за Андреем закрылась.
Ирина несколько секунд стояла неподвижно, потом прошла на кухню, сняла с холодильника старый магнит с Киево-Печерской лаврой, привезённый кем-то из Киева, и прижала им к дверце распечатанный лист. Обычный календарь на февраль, где все среды и субботы были обведены синим фломастером.
Кирилл подошёл ближе и долго смотрел на эти кружки.
— Мам, а как мы теперь будем?
Раньше она бы сразу присела перед ним, обняла, начала объяснять, и голос у неё обязательно дрогнул бы. А он услышал бы это первым, потому что дети такие вещи слышат раньше взрослых.
— Будем жить, — сказала Ирина. — Пойдём, поможешь мне.
Они вдвоём выкатили комод с балкона и поставили обратно к окну. Комод оказался тяжёлым. Кирилл тянул за нижний край, сопел от старания, и одна ножка всё-таки оставила на линолеуме длинную царапину.
— Ой, — выдохнул он и застыл.
— Ничего страшного, — сказала Ирина. — Закроем.
И пошла за ковриком.