Именно по-человечески.
Всю ночь Ирина почти не сомкнула глаз и считала варианты. Если ехать к матери, значит, вставать в пять утра, добираться на электричке, а Кирилла тогда придётся оставить здесь: возить ребёнка туда и обратно каждый день было бы издевательством. Выходило, что всё лето он проведёт с Андреем и Надеждой Сергеевной. Если перебраться к Марине — там диван в проходной комнате и Маринин кот, а у Кирилла от кошек начиналась аллергия. Если снимать жильё, то за такую же однокомнатную квартиру попросят не меньше одиннадцати тысяч двухсот гривен в месяц, при её зарплате в восемнадцать тысяч и при том, что коммунальные за собственную квартиру всё равно останутся на ней.
К утру она была уже почти готова уступить.
— Хорошо, — произнесла Ирина за завтраком. — Один месяц. Июль. Первого августа ты переезжаешь к своей матери, и мы спокойно начинаем развод.
— Ну вот, — сразу оживился Андрей. — А ты трагедию устроила на ровном месте.
— Я не устраивала трагедию. Я всё просчитала.
— У меня жена всё-таки умница.
— Бывшая жена.
— Ир, ну не надо с самого утра.
Она начала собирать вещи без шума и демонстраций. С антресолей вытащила большую синюю сумку — ту самую, с которой они в девятнадцатом ездили в Одессу. И почти сразу начались мелочи, такие мелкие, что из-за них будто бы и говорить стыдно.
Сначала пропала её полка в шкафу у входа. Кофты, шарфы, две сумки и коробка с квартирными документами оказались аккуратно переложены в нижний ящик. А на освободившемся месте уже лежали чужие вещи, сложенные ровной стопкой.
— Андрей, это что такое?
— А, это Дарьино, — сказал он буднично. — Она пару коробок привезла. У неё там сейчас совсем некуда это ставить.
— В смысле некуда? Она же разводится.
— Ну, они разъезжаются. Я особо не расспрашивал.
Потом со стены сняли рисунки Кирилла, приклеенные на скотч: якобы чтобы не испортить обои. Следом её крем и зубная щётка переехали с полочки в ванной на стиральную машину, потому что «надо было освободить место под бритву». Каждый раз повод был пустяковый. И каждый раз, если возмутиться вслух, ты выглядишь женщиной, которая устраивает скандал из-за тюбика крема.
В среду Ирина вернулась с работы около половины седьмого и ещё в коридоре услышала голоса из кухни. За столом сидела Дарья, пила чай и вертела в руках рулетку.
— О, Ир, привет! — Дарья вскочила, поцеловала её в щёку. — Мы тут смотрим, как лучше разместиться.
— Что именно вы смотрите?
— Ну, если Полинину кровать поставить вот сюда, вдоль стены, она как раз войдёт. Метр шестьдесят, я уже измерила. А комод можно вынести на балкон.
— Комод мой.
— Так он же почти пустой стоит, — искренне удивилась Дарья. — Ир, ну ты чего? Я же не навсегда. Только пока мы с Денисом окончательно не разъедемся. Месяца на три, максимум на четыре.
Андрей стоял у косяка, плечом прислонившись к дверной раме, и молчал с таким лицом, будто речь шла не о её квартире, а о расписании маршруток.
— Андрей.
— Что?
— Выйди, пожалуйста, на минуту.
— Ир, ну только не начинай при Дарье.
Тогда она вышла сама. Спустилась в магазин, купила молоко, хотя дома оно было, потом просто стояла во дворе. Их двор был как колодец: четыре девятиэтажки, в середине детская площадка с горкой, а в семь вечера жара всё ещё держалась под двадцать восемь. Бабушки сидели на лавочке в тени, дети орали так, что звенело в ушах. Кирилл носился вокруг песочницы вместе с соседским Егором, заметил мать, махнул ей и тут же побежал дальше. Значит, у него всё нормально.
Наверх Ирина поднялась минут через сорок. Дверь была прикрыта не до конца. Дарья уже ушла, а Андрей разговаривал по телефону в комнате — громко, как обычно, когда был уверен, что рядом никого нет.
— …да успокойся ты. Она в июле уедет к матери, я тебе говорю. Уже сумку достала… Ну и что, что комната одна? Поместимся. Полину с Кириллом на кровать, ты на диван… Да при чём здесь Ирина? Ирина нормальная, покричит и перестанет, она всегда так… Слушай, а мне что, к матери тащиться? От неё до сервиса час десять с пересадкой, а отсюда двадцать минут пешком. Я похож на идиота?.. Нет, я не съеду. И куда я денусь? Я здесь зарегистрирован, ребёнок здесь… Пусть попробует. Она же не пойдёт с ребёнком по судам, ты что. Ей самой хуже будет: скажут, мать отца из дома выгнала… Да, до сентября точно, а там видно будет.
Ирина стояла в прихожей в кроссовках, с пакетом молока в руке, и слушала.
За восемь лет она не раз представляла, что однажды всё раскроется: какая-нибудь женщина, чужой шампунь в ванной, переписка в телефоне. Но оказалось, что никакой женщины, в общем-то, не нужно. Достаточно двадцати минут пешком вместо часа десяти с пересадкой.
— Ты уже вернулась? — Андрей выглянул из комнаты. — Слушай, завтра хлеб купи, я забыл.
— Куплю.
Она сняла обувь, убрала молоко в холодильник — второй пакет встал рядом с первым — и пошла мыть посуду. Руки у неё не дрожали. Потом именно это удивляло её сильнее всего: руки были совершенно спокойными.
На следующее утро Ирина отпросилась с работы на два часа. Вытяг из Державного реестра вещных прав заказала через «Дію», а за справкой о зарегистрированных поехала в ЦНАП на проспекте Яворницкого. Потом достала из нижнего ящика ту самую коробку с документами: договор купли-продажи от четырнадцатого июня две тысячи тринадцатого года и свидетельство о браке от двадцать второго августа две тысячи пятнадцатого. Между этими датами лежали два года и два месяца, и теперь именно на них держалось всё.
В обед она поймала Екатерину Юрьевну. Та уже третий год лечила у них зубы, работала юристом по жилищным вопросам и почти всегда опаздывала на приём.
— Екатерина Юрьевна, можно вас на пять минут? Только не как пациента.
— Можно, — согласилась та. — Правда, я сейчас соображаю не очень: мне полчаса назад укол сделали.
Они сели в холле. Ирина разложила бумаги на журнальном столике — между стопкой брошюр об имплантации и графином с водой.
— Так, — Екатерина Юрьевна взяла договор, шевеля онемевшей губой. — Квартира куплена до брака. Значит, это ваша личная собственность, статья триста двадцать восьмая Гражданского кодекса Украины.