— Ты, главное, не начинай сразу злиться, — попросил Андрей, уже несколько минут водя ложкой по чашке с давно остывшим чаем. — Я всё взвесил. На лето тебе разумнее перебраться к маме. Или к Марине: она ведь одна живёт, двухкомнатная квартира пустует.
Ирина стояла у распахнутого окна, не поворачивая головы. За стеклом второй день подряд держалась жара под тридцать два градуса, и на кухне было так душно, будто воздух застыл намертво.
— Перебраться, — медленно повторила она.
— Ну да. Кириллу летом нужен отец рядом. Каникулы же. А тебе самой тишина не помешает, ты говорила, что совсем выдохлась.
— Я говорила это в мае, когда у нас разом ушли три администратора.
— Вот именно, — оживился Андрей, словно она подтвердила его правоту. — Отдохнёшь нормально. У мамы твоей пироги, огород, свежий воздух.
— Мама в Сумах.
— И что такого?
— То, что до работы мне добираться полтора часа. Сначала электричка в шесть двадцать, потом ещё автобус от вокзала.
Андрей наконец вынул ложку из чашки и бережно положил её на блюдце, будто этим жестом поставил точку в споре.
— Да вариантов полно. Марина рядом живёт, на Солнечном.
Ирина обернулась. Муж сидел за её кухонным столом, в её кухне, в однокомнатной квартире на Ботанической, которую она купила ещё в две тысячи тринадцатом и потом пять лет и три месяца тянула ипотеку, — и совершенно спокойно рассуждал, куда ей стоит съехать.
— Андрей, тебе не кажется, что ты слегка перепутал роли?
— В каком смысле?
— В самом прямом. Мы разошлись. Это ты в апреле сказал, что нам нужно пожить отдельно. Отдельно — значит кто-то один уходит.
— Я и не отказываюсь, — ровно ответил он. — Просто логичнее, если уедешь ты. Кириллу с отцом летом интереснее: рыбалка, велосипед, Гидропарк. А ты будешь приезжать по выходным, я же не против.
— Как великодушно. Ты не против.
— Ира, только не надо разговаривать таким тоном.
Тон у неё был совершенно обычный. Просто Ирина уже минут пятнадцать держала руки за спиной, чтобы не сорваться и не начать жестикулировать. При Кирилле они никогда не выясняли отношения — единственное правило, которое считалось железным. Правда, почему-то соблюдала его в основном она.
Сын в это время сидел в комнате с планшетом и наушниками. Ирина машинально прислушалась: тихо. Кириллу семь, он только окончил первый класс. Оценки им ещё не ставили, но учительница на собрании сказала, что читает он лучше всех в классе, зато на физкультуре стесняется лезть по канату.
— Ладно, — произнесла она. — А в сентябре ты где собираешься жить?
— Как где? Здесь.
— Здесь — это в моей квартире.
— В нашей, — поправил Андрей.
— В моей. Куплена в тринадцатом. Расписались мы в пятнадцатом.
— Если ты забыла, я тут ремонт делал, — начал он раздражаться. — Плитку укладывал, кухню собирал, балкон утеплял.
— Плитку в ванной клал Аркадий за тринадцать тысяч гривен. Ты просто открыл ему дверь.
Андрей поднялся, взял чашку и понёс её в комнату — так он делал всякий раз, когда разговор переставал быть удобным. Потом эта чашка останется на подоконнике, и через пару дней Ирина сама её оттуда заберёт.
На следующий день на работе Валерия Павловна, старший администратор, женщина шестидесятого с лишним года рождения, выслушала Ирину в коротком промежутке между двумя пациентами. Сначала молча доела йогурт, тщательно выскребая ложкой дно баночки, потом отодвинула её в сторону.
— Ира. Ты сейчас серьёзно думаешь уехать?
— Не знаю. Пытаюсь понять, как правильно.
— Тут понимать нечего. Тут надо показать человеку на дверь.
— Валерия Павловна, у нас ребёнок.
— У всех дети, — спокойно сказала та. — У меня двое было. В девяносто седьмом я мужа вместе с чемоданом выставила на лестничную площадку. Ничего, оба выросли, оба со мной разговаривают. Запомни: если ты сейчас уйдёшь на месяц, обратно потом будешь попадать по предварительной записи.
— Он не такой.
— Они все не такие, пока им вещи не соберёшь.
Вечером позвонила свекровь. Надежда Сергеевна умела начинать разговор так, что первые минуты казалось: она просто соскучилась и хочет узнать, как дела.
— Ирочка, солнышко, как ты там? Жара не замучила? У нас на Оболони вообще пекло. Я вчера в аптеку в семь утра вышла, и уже казалось, что асфальт плывёт.
— Всё нормально, Надежда Сергеевна.
— Я тебе пирожков привезу. С капустой. И с яйцом тоже, как Кирюша любит.
Пирожки она действительно привезла в субботу, ровно к двум. В пакете из супермаркета, аккуратно завёрнутые в полотенце. Разложила их на тарелке, уселась за стол, промокнула платком вспотевший лоб и минут двадцать рассказывала то про давление, то про сломанный лифт в подъезде, то про Дарью. Младшая дочь разводилась уже второй месяц, тяжело, с нервами и делёжкой машины.
— У Дениса-то, оказывается, характер какой, — вздыхала свекровь. — Никто бы не подумал. Даже Полину норовит по субботам забирать, а сам приведёт её в парк и сидит в телефоне.
— Мне жаль.
— Ирочка. — Надежда Сергеевна вдруг накрыла её ладонь своей, сухой и тёплой. — Я ведь не ругаться пришла. Я вас обоих люблю. Ты просто о мальчике подумай.
— Я как раз о нём и думаю.
— Вот и правильно. Ему семь лет, Ирочка. Мальчику отец нужен. Ну поживи у мамы месяц, что тут страшного? Воздух, речка, спокойствие. А Андрей здесь с Кириллом побудет, они хоть сблизятся. Он же ребёнка почти не видит: утром работа, вечером устал.
— Он его не видит, потому что после работы едет к друзьям в гараж.
— Ну что ты сразу про гараж, Ира, — огорчилась Надежда Сергеевна. — Мужчине тоже надо где-то отдыхать.
Никто вроде бы никого не выталкивал за дверь. Никто не повышал голос, не бросал обидных слов. Просто из пирожков с капустой, жалоб на давление и разговоров о мальчике постепенно складывалось что-то очень простое: уехать почему-то должна была именно Ирина.
— Тебя ведь никто не выгоняет, — сказала свекровь на прощание, натягивая обувь в прихожей. — Решай сама, как лучше.
И прозвучало это так мягко, будто речь шла не о её доме, а всего лишь о просьбе поступить спокойно и по-человечески.