— В моей квартире сейчас находятся люди, которые не имеют к ней никакого отношения и отказываются уходить, — ровным голосом продолжила Юлия, не сводя глаз с Валерии Павловны. — Жильё оформлено только на меня, регистрации у них здесь нет. Да, конечно. Я буду ждать.
Она отключила вызов и спокойно опустила телефон.
— Дмитрий Игоревич подъедет примерно через пятнадцать минут, — сказала Юлия, обращаясь уже к родственницам. — По закону я имею право требовать, чтобы из моей квартиры ушли все, кто здесь не прописан и не является собственником. Хотите покидать дом при сотруднике полиции, с объяснениями и протоколом — пожалуйста, это ваш выбор.
Уверенность в её голосе подействовала безотказно. На самом деле Юлия не стала дозваниваться до участкового: в последний момент она набрала совершенно другой номер, обычный автоинформатор. Но произнесла всё так спокойно и твёрдо, что сомнений ни у кого не возникло.
Лицо Валерии Павловны покрылось багровыми пятнами. Она наконец поняла: на этот раз продавить Юлию не получится.
— Марина, собирайся, — выдавила она, едва разжимая губы. — Больше моей ноги в этом проклятом доме не будет. Всегда знала, что ты ядовитая. Только прикидывалась тихоней.
Марина зло дёрнула молнию на рюкзаке и начала бросать внутрь свои вещи как попало. Ни складывать, ни проверять она ничего не собиралась — просто швыряла футболки, косметичку, зарядки, какие-то пакеты. Валерия Павловна металась по комнате, громко сопела, открывала и закрывала сумки с таким видом, будто каждое движение давалось ей через унижение.
Юлия стояла в прихожей, прислонившись плечом к стене. Она не торопила их и не спорила. Просто смотрела, как из её квартиры исчезает чужой беспорядок, чужая наглость, чужая привычка пользоваться её терпением.
И странно — никакого стыда она не чувствовала. Ни капли. Вместо него внутри разливалось огромное облегчение. Такое, будто с неё наконец сняли тяжёлый мокрый плащ, который она носила годами и уже почти привыкла к его весу.
Минут через двадцать Валерия Павловна и Марина стояли у двери с сумками. Валерия Павловна обернулась и впилась в Юлию злым взглядом.
— Андрей тебе этого никогда не простит, — процедила она. — Ты семью развалила.
— Доброй дороги, — ответила Юлия без раздражения и распахнула входную дверь.
Когда их шаги на лестнице удалились и стихли, Юлия закрыла дверь, повернула ключ два раза и на секунду замерла. Щелчок замка прозвучал для неё почти торжественно — как точка, поставленная в конце длинного и унизительного периода.
Потом она вернулась на кухню. Скатерть была заляпана, на столе стояли грязные тарелки, пустые бутылки, остатки еды. Юлия молча сгребла всё лишнее, вынесла мусор, достала чистую тряпку и принялась отмывать поверхность. С каждым движением ей становилось легче.
Андрей вернулся примерно через полтора часа. Ключ повернулся в замке, дверь открылась, и он вошёл с большим тортом в пластиковой коробке. Вид у него был растерянный, почти виноватый.
— Юль… — начал он, так и оставшись в коридоре. — Мне Валерия звонила. Орала так, что я половины не разобрал. Сказала, ты полицию вызвала и выставила их на улицу. Это правда?
Юлия вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Правда. Только без полиции обошлось. Они уехали в хостел. Деньги на первую ночь я им дала.
Андрей поставил торт на тумбочку и обеими руками схватился за голову.
— Юля, ну как ты могла? Это же… это же позор. Родная сестра всё-таки. Что я теперь маме скажу? Меня вся родня съест.
— Андрей, послушай меня внимательно, — Юлия подошла ближе и посмотрела ему прямо в глаза. — Я терпела не день и не неделю. Годами. Я готовила для твоих родственников, стирала после них, убирала, молча выслушивала их претензии. Делала вид, что не замечаю хамства. Но сегодня они перешли границу. Твоя сестра испортила мою вещь, потом назвала меня жадной, а после этого привела в мою квартиру постороннего мужчину, пока меня не было дома.
— Она просто не сообразила… — неуверенно пробормотал Андрей.
— Нет, — жёстко перебила Юлия. — Она всё прекрасно понимала. Она решила, что ей можно. Потому что ты годами показывал ей, что можно. Ты ни разу не сказал: «Юля устала, уберите за собой». Ни разу не остановил их, когда они вели себя как хозяева. Ты хотел оставаться хорошим братом, но удобство это покупалось за мой счёт.
Андрей опустил глаза. Спорить ему было нечем.
— Эта квартира принадлежит мне, — продолжила Юлия уже спокойнее, но твёрдо. — И порядок в ней устанавливаю я. С сегодняшнего дня никаких внезапных приездов. Никаких ночёвок толпой. Если твои родственники хотят приехать в город, они бронируют гостиницу или снимают жильё. Мы можем встретиться с ними в кафе, оплатить кофе, прогуляться вместе. Но жить здесь они больше не будут. Никогда.
— А если я против? — спросил он тихо, без прежней уверенности.
— Тогда собираешь свои вещи и едешь к ним в хостел, — сказала Юлия. — Решай сам.
Она развернулась и ушла в спальню. Не кричала, не плакала, не хлопала дверями. Ей больше не нужно было доказывать очевидное. Она просто обозначила границу — и впервые за долгое время была готова её защищать.
В ту ночь Юлия спала необыкновенно крепко. Так спокойно она не спала уже, наверное, много лет. В квартире стояла чистая, глубокая тишина. Не бубнил телевизор за стеной, никто не шаркал по коридору, не хлопал дверцами, не оставлял после себя тяжёлый запах чужих духов.
Утром она проснулась раньше будильника. Сквозь шторы пробивался мягкий солнечный свет, кухня сияла чистотой. Андрей сидел за столом с чашкой чая. Выглядел он помятым и усталым — видно было, что полночи переписывался с сестрой и пытался хоть как-то погасить скандал.
Заметив Юлию, он молча поднялся, подошёл к плите, налил ей свежий кофе и поставил чашку перед ней.
— Я написал Валерии, что они были неправы, — тихо сказал он, глядя куда-то в окно. — И что в следующий раз им придётся останавливаться в гостинице. Она, конечно, обиделась. Наговорила много неприятного.
Юлия сделала глоток горячего ароматного кофе.
— Переживёт, — ровно ответила она.
Она смотрела на свою чистую кухню, на любимые хрустальные бокалы, снова стоящие на полке, на аккуратно застеленную кровать в спальне. Юлия понимала: отношения с роднёй Андрея теперь уже вряд ли станут прежними. Скорее всего, на семейных застольях её будут обсуждать, осуждать и выставлять виноватой.
Но впервые ей было всё равно.
Потому что она наконец почувствовала себя хозяйкой собственного дома — не прислугой, не удобным приложением к чужим привычкам, не человеком, который обязан всем угождать. В её квартире больше не нужно было оправдываться за свои вещи, своё время и своё право на покой.