— Погоди… — наконец выдавила она. — Ты… «Панорама»… Это всё твоё?
— Моё, — кивнула я.
— В смысле… ты хозяйка?
— Здание принадлежит мне. А ещё я учредитель компании, которая им управляет.
Оксана приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но слова застряли. Потом закрыла его. И снова открыла. Шуба, которую она так эффектно бросила на спинку стула, уже почти съехала вниз и вот-вот должна была упасть на пол, но Оксана даже не заметила.
— Сорок восемь арендаторов, — спокойно продолжила я. — Три этажа. Полторы тысячи квадратных метров. Твой салон находится на втором этаже, в левом крыле. Сто двадцать квадратов. Договор подписан в восемнадцатом году. Аренда — триста пятьдесят тысяч в месяц.
В комнате стало так тихо, будто кто-то выключил звук. Даже Кирилл Храмов, который до этого всё время что-то жевал, замер с вилкой в руке.
— Но… ты же… — Оксана сбилась. — Ты ведь Панова. А здесь написано Горелова.
— Фамилия мужа, — пояснила я. — Двадцать шесть лет замужем.
Она снова опустила взгляд на визитку. Потом перевела его на меня. Потом опять на карточку, будто пыталась найти подвох.
Я чуть склонила голову набок.
— Значит, уборщицей, да? В моём же здании?
Наверное, именно в этот момент я перешла черту. Наверное, стоило остановиться раньше. Но тридцать пять лет молчания — это слишком большой срок. Семь школьных лет под кличкой «серая мышка» — тоже не забываются. А слово «уборщица», сказанное при всех с таким жалостливым превосходством, оказалось последней каплей.
— Знаешь, Оксана, — я положила ладони на стол, — я тридцать три года создавала то место, где ты уже восемь лет продаёшь шубы. Начинала я с крошечного ларька на рынке. Два метра на два. Фанерные стены. Зимой — минус двадцать. Товар таскала в баулах сама. Потом взяла кредит на двадцать семь миллионов и почти два года не спала нормально, пока строилась «Панорама». А ты всё это время приходила туда на работу, ходила по моим лестницам, пользовалась моим светом, открывала двери в моём здании — и понятия не имела, кто всё это построил.
Я поднялась. Ножки стула неприятно скрипнули по полу.
— Вот такая серая мышка. Построившая тебе рабочее место.
Я взяла сумку и вышла.
На улице пробирало до костей. Формально был март и плюс восемь, но ветер со стороны реки резал так, будто на дворе середина зимы. Я застегнула куртку до самого подбородка. Самую обычную — серую, без логотипов и дорогих ярлыков. Норку я никогда не носила. Не потому, что не могла себе позволить. Просто не хотела.
Михаил ждал меня на парковке в машине. Увидев, что я вышла, опустил стекло.
— Что-то быстро. Ну как?
— Нормально.
— Нормально — это в какую сторону?
Я села рядом, захлопнула дверь и только тогда позволила себе выдохнуть.
— Я показала Оксане Кравцовой визитку.
Михаил несколько секунд молчал. Он знал, кто такая Оксана Кравцова. Я однажды рассказывала ему — лет восемь назад, когда случайно увидела её фамилию в списке сотрудников одного из арендаторов.
— Зачем? — спросил он наконец.
— Она при всех предложила мне устроиться уборщицей. В «Панораму».
Михаил повернул ключ. Мотор мягко загудел.
— Тогда правильно сделала.
— Не уверена, — сказала я честно.
И это действительно было правдой. Я не знала, правильно ли поступила. Тридцать три года я молчала. Не хвасталась, не доказывала, не размахивала перед людьми своими успехами. А сегодня — при четырнадцати свидетелях — положила на стол визитку. Почти как пощёчину.
Может, нужно было просто промолчать? Как всегда. Допить чай, вежливо попрощаться и уйти. Пусть бы Оксана и дальше считала, что я — тихая неудачница с тремя однушками под сдачу.
Но я не промолчала.
На заднем сиденье лежала моя сумка. В ней — та самая визитница из тёмно-синей кожи с тиснением. Внутри оставалась тридцать одна карточка. Теперь — на одну меньше.
Через две недели мне написала Татьяна Воронова: «Анастасия, ты молодец. Давно пора было».
Юлия Сёмина тоже прислала сообщение, только совсем другое: «Анастасия, может, зря ты так при всех? Она потом полчаса в туалете плакала».
Кирилл Храмов отправил голосовое. Всего три секунды: «Анастасия, жёстко ты. Но красиво».
Оксана не написала ничего.
Я знаю, что она по-прежнему ходит на работу в «Панораму». Каждый день. Второй этаж, левое крыло. Меховой салон. Пять продавцов в подчинении.
Триста пятьдесят тысяч аренды в месяц. Мне.
Говорят, она больше не рассказывает всем подряд про шубы. И ту самую норковую, купленную со скидкой, перестала носить. Ещё говорят, что на работе стала тише. Продавщицы даже удивляются: раньше её было слышно на весь этаж, а теперь говорит почти вполголоса.
Михаил советует забыть. Мол, сделала — значит сделала, нечего теперь бесконечно прокручивать это в голове.
А я всё равно прокручиваю.
Ложусь вечером и думаю: а если бы она не сказала про уборщицу? Если бы просто посмеялась, съязвила и переключилась на кого-то другого? Я бы тогда промолчала? Скорее всего, да. Как молчала всю жизнь.
Но она сказала именно это. «Уборщица». При всех. С жалостью в голосе и той самой снисходительной улыбкой, от которой внутри всё сжимается. И я достала визитку.
А по ночам мне снова снится школа. Последняя парта. Коричневое мамино платье. Роман Громов, отводящий глаза. И Оксана — семнадцатилетняя, рыжая, шумная, кричащая на весь класс: «Серая мышка!»
Потом я просыпаюсь. Вокруг обычная утренняя тишина. На стуле лежит серый свитер. На кухне пахнет кофе. Михаил читает новости.
А «Панорама» стоит на Заводской, 12. Три этажа. Сорок восемь арендаторов.
Моя.
И я до сих пор не знаю: надо было тогда промолчать на встрече? Или всё-таки я правильно сделала, что положила перед ней визитку?
