Потом снова поднял глаза на Марию.
— Нет, — произнёс он.
И, не добавив больше ничего, направился к входной двери.
Мария не стала прислушиваться к каждому слову. Она вернулась на кухню, взяла чашку с уже холодным кофе и допила его почти машинально. Потом налила свежий. За дверью доносились голоса: сперва резкие и громкие, затем всё более приглушённые. Наконец наступила пауза, послышались шаги в подъезде, а следом — глухой шум лифта.
Через несколько минут Алексей появился на кухне и молча опустился на стул напротив неё.
— Уехали? — тихо спросила Мария.
— Да. Уехали.
— Очень обиделись?
— Очень, — ответил он после короткой паузы. — Мама заявила, что больше к нам ни ногой.
Мария протянула руку и накрыла его ладонь своей.
— Ты как?
Алексей посмотрел в окно. По стеклу стекали капли, к нему прилипли мокрые листья, и весь двор казался размытым, будто его нарисовали акварелью.
— Странно, — медленно сказал он. — Я был уверен, что мне станет гораздо тяжелее. Что сразу накроет чувство вины.
— Накрыло?
— Чуть-чуть. Но совсем не так, как я боялся.
Он взял её руку крепче и переплёл свои пальцы с её пальцами.
— Я хочу торт, — вдруг сказал он.
Мария рассмеялась. Смех вырвался сам — не весёлый до беспечности, а тот, который приходит после долгого напряжения, когда внутри наконец что-то отпускает. Она смеялась, потому что они всё-таки остались вдвоём в своей квартире, потому что торт ждал в холодильнике, а новые часы уже тикали у Алексея на запястье.
Она поднялась и пошла за десертом.
Минуло несколько недель.
Наталья Сергеевна и правда не звонила. Дарья прислала короткое сообщение — обиженное по интонации, но почти пустое по смыслу: «Надеюсь, вы довольны». Дмитрий отправил голосовое, где на фоне было слышно, как он что-то жует, и пробормотал примерно: «Ну вы даёте».
Ни в ноябре, ни в декабре они так и не приехали.
Мария постепенно стала замечать вещи, которые раньше казались недостижимой роскошью. По воскресеньям больше не приходилось доставать постельное бельё для гостиной. Её вещи оставались там, где она их оставляла. Вечерами они с Алексеем могли сидеть на кухне, пить чай и говорить о своём, а не изображать радушных хозяев на чужом бесконечном празднике.
Алексей иногда сам набирал мать. Разговоры выходили короткими, неловкими, с паузами, но они всё же были. Тонкая ниточка связи не рвалась окончательно — и уже одно это что-то значило. Мария не вмешивалась. Не подслушивала, не давала советов, не обсуждала потом каждую фразу.
Как-то вечером Алексей сказал:
— Мама спрашивала, можем ли мы принять их на Новый год.
Мария закрыла книгу пальцем на нужной странице.
— И что ты ей сказал?
— Что мы подумаем и потом ответим.
Она посмотрела на него. Он выдержал её взгляд.
— Мы можем их позвать, — произнесла Мария наконец. И это было сказано честно, потому что она действительно так думала. — Но только если всё будет оговорено заранее. Сколько дней. Кто именно приезжает. Когда они уезжают. И никаких внезапных решений.
— Да, — кивнул Алексей. — Именно так.
Она снова раскрыла книгу. Он опустил крышку ноутбука.
За окном стоял ноябрь — тёмный, сырой и тихий. В квартире не было никого, кроме них двоих. И именно такой дом Мария когда-то представляла себе, когда выходила замуж: спокойный, их собственный, без постоянного ощущения, что нужно кому-то уступать место. Просто оказалось, что до этой простой правды пришлось идти слишком долго.
Котят на стене больше не висело. На их месте появился небольшой постер — чёрно-белый снимок ночного города, купленный случайно на блошином рынке. Он ни к чему не обязывал, ничего не доказывал и не пытался понравиться всем сразу.
Мария иногда задерживала на нём взгляд и думала: вот так и должна выглядеть стена в её доме.
В её доме.
Теперь это слово звучало совсем по-другому.