В среду меня подозвала к себе Татьяна Юрьевна. Кабинетик у неё был совсем тесный, за кладовкой: стол, два стула и фикус в горшке, который она вечно забывала полить.
— Наталья, насчёт июля, — произнесла она, так и не подняв головы от бумаг. — Не выйдет у меня тебя отпустить. Валерия уходит в декрет раньше, чем рассчитывали. Переставь отпуск на август, я потом тебе премию оформлю.
Я постояла у двери и ответила спокойно:
— Татьяна Юрьевна, график отпусков вы утвердили ещё в декабре. Я с ним ознакомилась, там моя подпись стоит. Перенос возможен только при моём согласии. А я согласия не даю.
Она наконец оторвалась от листов.
— Ты теперь мне законодательство объяснять будешь?
— Если придётся — буду.
— Наталья, у меня с апреля аренда выросла, мука подорожала, — она отодвинула папку в сторону. — Я людей не от хорошей жизни туда-сюда переставляю. Июль без тебя у меня просто развалится. Ну войди ты в положение.
Я посмотрела на неё и спросила:
— Алексей к вам снова заходил?
Татьяна Юрьевна замолчала. Потом зачем-то взяла со стола маленькую детскую варежку — синюю, с оленем, — покрутила в руках и положила обратно. Откуда в мае у неё на столе взялась варежка, я так и не поняла.
— Ну… звонил, — сказала она не сразу. — Говорил, что ты вымоталась, что тебе на даче, на воздухе, будет лучше, чем по санаториям мотаться. Я же не из вредности. Думала, вы договоритесь, а мне с июлем заодно легче станет.
И только после этого она посмотрела прямо на меня. Долго смотрела, будто впервые увидела.
— Это Алексей тебя до такого состояния довёл? Или ты всегда такой была, просто я не замечала?
Я промолчала.
В тот вечер я сидела над Кодексом законов о труде и читала форумы, где женщины спорили с начальниками из-за отпусков. Утром принесла заявление в двух экземплярах: прошу предоставить ежегодный оплачиваемый отпуск согласно утверждённому графику с шестого июля, на перенос не согласна. И попросила Татьяну Юрьевну поставить на моём экземпляре подпись, дату и отметку о принятии.
Она аж побагровела.
— Ты что, в суд на меня собралась подавать?
— Нет. Но если отпуск не оформят, обращусь в Госслужбу по вопросам труда. Через электронный сервис.
Тут, если честно, я сказала неточно. Оказалось, не через обычный электронный кабинет, а через отдельный сайт для обращений. Потом мне сын Валерии показал, он в таких вещах разбирается. Но спорить Татьяна Юрьевна не стала. Подписала мой экземпляр, бросила ручку в стакан так, что та звякнула, и сказала, что я могу возвращаться к работе.
В курилке Валерия потом заметила, что я, конечно, молодец, только теперь с Татьяной Юрьевной мне легко не будет. Она, мол, обиды помнит долго. А я в тот день даже не почувствовала никакой победы. Было такое ощущение, будто я успела перессориться со всеми сразу, хотя и недели ещё не прошло.
Отпуск мне всё-таки дали. Кто в июле встал вместо меня к печи, я до сих пор толком не знаю. Кажется, сама Татьяна Юрьевна.
В пятницу я сняла с холодильника Алексеев листок. Аккуратно сложила его и убрала в ящик, где лежали квитанции и счета. А на освободившееся место повесила свой — вырванный из той же тетради в клетку.
«Июнь — Алексей: рассада, теплица, полив, прополка. Июль — Алексей: девочки Юлии. Август — Алексей: огурцы, помидоры, лечо, яблоки. Наталья — Ужгород, с шестого по двадцать шестое июля».
Прижала тем же магнитом — с клубничкой.
Можно сказать, что это было мелочно. Наверное, так и есть. Только он же расписал моё лето без единого вопроса, будто меня самой в этой жизни нет. Вот пусть теперь тоже увидит, как это выглядит со стороны.
Потом я набрала Юлию сама. Не через Марину, не через Алексея, а напрямую. Сказала как есть: в июле меня на даче не будет, я никому ничего не обещала, и мне жаль, что всё так вышло. Юлия сперва молчала в трубку, а потом заплакала.
— Тётя Наталья, дядя Алексей сказал, что вы сами согласились. Что вы хотите.
— Не хочу я, Юль. Я с ним об этом вообще не договаривалась.
— И что мне теперь делать?
Я посоветовала ей позвонить в лагерь и спросить, вдруг кто-то отказался от путёвки. Знакомая говорила, что такое бывает в последний момент. Звонила она туда или нет — не знаю. После этого Юлия мне больше не перезванивала.
Алексей приехал в субботу с утра — за чистыми рубашками. Остановился возле холодильника и долго не отходил. Я из комнаты слышала: дверца не хлопает, значит, стоит и читает. Потом он вошёл ко мне.
— Это что такое?
— Твой план. Я только немного его уточнила.
— Наталья, ну по-человечески же можно было, — сказал он тихо, без злости. — Зачем вот так?
— А ты зачем? Ты Татьяне Юрьевне звонил второй раз. Рассказывал, что мне на даче полезнее.
— Звонил, — он даже отрицать не стал. — И что, неправду сказал? Ты с работы приходишь вся серая. А там воздух.
— Алексей, на даче я с шести утра в грядках, а вечером стою у плиты с банками. Какой воздух? В прошлом августе я за две недели сорок банок закатала. Ты хоть одну крышку сам закрутил?
— Закручивал.
— Одну. Когда я руку обожгла.
Он ничего не ответил. Может, я и неправильно помнила — одну, две, может, и больше. Но тогда мне было уже не до точности.
Алексей постоял ещё немного, потом снял мой листок с холодильника, сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман. Собрал сумку: рубашки, бритву, зарядку от телефона, тонометр. Сказал, что пока поживёт на даче. Я спросила, до каких пор это «пока». Он ответил: видно будет.
Галина-соседка потом рассказывала, что он ещё минут пятнадцать сидел во дворе на лавочке под тополем, с той самой сумкой на коленях.
