В киоске у станции, вместо того чтобы ехать совсем уж налегке, я взяла для Алексея его любимые пряники с начинкой и полкило докторской колбасы.
Электричка шла битком. В вагоне были одни дачники: кто с коробками, кто с пакетами, кто с рассадой в обрезанных молочных упаковках. Напротив меня сидела женщина с котом в переноске и всю дорогу шептала ему, чтобы он потерпел и не кричал. Кот, конечно, слушать её не собирался и орал так, будто его везли не на дачу, а на казнь. Женщина вышла за пару остановок до нашей, и чем закончилась эта кошачья драма, я так и не узнала.
Алексей был на участке. Копал землю под картошку. Тепличный каркас торчал голым скелетом, а возле него лежали свернутые листы старого поликарбоната — мутные, потрескавшиеся, уже почти ни на что не годные.
Когда он меня увидел, по лицу было ясно: обрадовался. Но, как всегда, сделал вид, будто ничего особенного. Сразу повёл показывать рассаду. На веранде все подоконники были заставлены сметанными стаканчиками. В каждом — помидоры, а сбоку шариковой ручкой подписано: «бычье сердце», «де барао», «Маринины жёлтые». Перцев я насчитала штук сорок. И ведь каждый стаканчик он, оказывается, вечерами подписывал сам.
— Это всё ещё высаживать надо, — сказал Алексей. — Один я до июня с этим не разгребусь.
Я ничего не ответила. Пока.
Чай мы пили там же, на веранде. Я подождала, пока он съест второй пряник, потом полезла в сумку и вытащила распечатку. Бумага валялась на самом дне, под зонтом. Я две недели носила её с собой, будто от этого разговор мог стать легче.
— Лёш, смотри, — сказала я. — Ужгород. Санаторий. Заезд с шестого июля. Я ещё в апреле купила. На свои деньги, с зарплаты откладывала.
Он взял листок, несколько секунд подержал в руках и молча положил на клеёнку. Даже глазами по строчкам не пробежал.
— Я в курсе.
— В каком смысле — в курсе?
— Письмо на планшет пришло. Ещё в начале мая. Почта-то у нас одна.
И тут я вспомнила, что бронировала всё с нашего планшета. Вернее, не то чтобы вспомнила — я это знала. Просто почему-то была уверена, что Алексей в почту не заглядывает. Он же там обычно только новости читает да погоду смотрит.
— Значит, ты знал, — медленно сказала я. — И всё равно вывесил своё расписание.
— А что мне оставалось? Ждать, пока ты в июле с чемоданом уедешь и мне рукой помашешь?
Я сделала вдох, стараясь говорить спокойно.
— Давай нормально договоримся. В июне я буду приезжать каждые выходные. Всё высажу, прополю, что надо. В июле еду в санаторий. В августе возьму неделю за прошлый год, приеду, и мы закатаем всё, что вырастет. А девочек пусть Марина возьмёт. Она же на пенсии.
— У Марины давление. Куда ей двоих? Полине шесть лет, она с печки не слезает.
Он опустился на ступеньку веранды и долго рассматривал свои ладони. Руки были в земле, под ногтями — чёрные полоски.
— Я в пять утра просыпаюсь, Наталья, — сказал он тихо. — Каждый день. Тридцать один год вставал к пяти на смену. А теперь глаза открою и лежу. Не понимаю, куда себя деть. Тут хоть грядки есть. Тут я хотя бы кому-то нужен. Я думал, мы с тобой вместе будем сюда ездить. Помнишь, когда Дмитрий маленький был, ставили палатку вон там, под яблоней?
Голос у него сорвался. Он закашлялся и отвернулся к сирени.
Я почти уже сказала: «Хорошо». Сидела и уговаривала себя: ну что там эти колени, болят два года — поболят ещё немного.
— Сдай путёвку, — произнёс Алексей, не глядя на меня. — Я туда звонил, узнавал. Если отказаться за месяц до заезда, почти всю сумму вернут. И Марина уже Юлии сказала, что ты с девочками посидишь. Юлия лагерь отменила.
— Ты звонил в мой санаторий?
— Наталья, ну по-человечески же. Я для нас узнавал.
Домой я уехала на электричке в шесть вечера. Алексей проводил меня до калитки, но останавливать не стал. А пакет с пряниками так и остался лежать на столе, на веранде.
В понедельник вечером позвонила Марина. Я в тот момент чистила картошку.
— Наталья, Алексей говорит, ты в санаторий собралась, — начала она сразу, даже без «здравствуй». — А девочек куда? Юлия путёвку в лагерь уже сдала, деньги ей вернули, место отдали другим. Алексей ещё в начале мая сказал, что ты сама предложила.
— Я сама предложила?
— Ну он мне так передал. Может, я что-то не так поняла, — Марина замялась. — Наталья, ну ты же не зверь. Им шесть и девять. Юлии двенадцатого на вахту, ты понимаешь? Она не может просто не поехать.
— Марина, а меня кто-нибудь вообще спросил? Хоть один человек?
— Так я тебя сейчас и спрашиваю.
Точно такой же ответ, как у Алексея. Слово в слово. Видимо, у них это семейное.
— Марина, путёвка у меня куплена ещё в апреле. И про колени мои ты знаешь.
— Да знаю я про твои колени. У меня у самой колени не новые. Я же не говорю, чтобы ты совсем не ехала. Перенеси на сентябрь. В сентябре там даже лучше, жары уже нет.
— А отпуск в сентябре мне кто даст?
В ту ночь я почти не сомкнула глаз. Сидела на кухне с планшетом, зашла на сайт санатория, открыла свою бронь. Внизу была маленькая серая кнопка: «Отменить бронирование». Неприметная такая, будто специально спрятанная. Я держала над ней палец, наверное, минут десять.
Думала о Полине, младшей. В прошлом году на именинах Алексея она забралась ко мне на колени и уснула прямо за столом, держа в руке кусок торта. Торт, между прочим, я тогда сама пекла — «Наполеон», двенадцать коржей.
Вы бы нажали? А я сидела и не понимала, как правильно. С одной стороны, внучки не мои. С другой — разве совсем чужие?
Часа в три я всё-таки закрыла планшет и легла. Утром проспала автобус и опоздала на смену на двадцать минут — впервые за все девять лет.
А мой листок на холодильнике так и висел.
