«Алексей, я не собираюсь всё лето вкалывать на твоей даче» — медленно сказала Наталья, держа в руке бутылку кефира

Это было предельно несправедливо и унизительно.
Истории

Сама я его тогда не заметила. Кажется, в это время стояла у раковины и домывала тарелки.

Огурцы, закрытые уже без моего участия

В Ужгороде меня поселили в один номер с Галиной из Черкасс. По вечерам она неизменно начинала рассказывать про своего зятя: тот взял машину в кредит, а потом выяснилось, что автомобиль битый и ещё и перекрашенный. Чем у них вся эта история закончилась, я так и не узнала: мы успели разъехаться раньше, чем зять ей перезвонил. Впрочем, это я отвлеклась, к главному оно отношения почти не имеет.

Распорядок там был простой: утром ванны, лечебные грязи, массаж, потом я брала кружку и шла к источнику пить тёплую воду с запахом тухлых яиц. Примерно через неделю вдруг поймала себя на том, что поднимаюсь по лестнице на процедуры уже без привычки цепляться за перила.

Врач, совсем молодая женщина с длинной косой, на приёме внимательно изучила мои снимки и сказала: ещё года три такой жизни без нормального отдыха — и разговор у нас был бы совсем другой. Про дачу я ей ничего не стала объяснять. А зачем?

Алексей мне не звонил. В первый день я отправила ему фотографию возле источника. Он её посмотрел, но в ответ не написал ни слова.

На десятый день я всё-таки набрала его сама. Вышла вечером после ужина на балкон корпуса и стала ждать, пока он возьмёт трубку. Ответил он не сразу.

— Ну как ты там? — спросила я.

— Нормально. Поливаю.

Где-то рядом с ним визжали девочки, кто-то звонко кричал: «Деда, деда, посмотри!» Алексей, видимо, прикрыл телефон рукой и сказал кому-то в сторону: «Сейчас, сейчас».

— Лёш, ты на меня очень сердишься?

— Наталья, мне сейчас некогда, я шланг бросил, — коротко ответил он. — Потом поговорим.

Но этого «потом» так и не случилось. Ни в тот вечер, ни на следующий день.

Зато написал Дмитрий из Полтавы: «Мам, папа говорит, ты его на всё лето одного оставила. Это правда?»

Я ответила, что никого не оставляла, а уехала лечиться всего на три недели. Он прислал какой-то смайлик, смысл которого я так и не разобрала, и до конца той недели больше не появлялся.

А в семейный чат Марина раз в два-три дня выкладывала новые фотографии. Девочки на дачу всё-таки приехали, только уже вместе с Мариной. Давление, выходит, ей не помешало. На одном снимке Алексей стоял со шлангом и поливал помидоры, а Полина сидела у него на плечах в панамке. Позади виднелась теплица, накрытая не поликарбонатом, а плёнкой. От ветра её раздувало, как парус. И Алексей на той фотографии улыбался так широко, как я давно уже не видела.

Я рассматривала этот снимок почти весь вечер. Честно говоря, было гадко. Только не на него мне было гадко смотреть, а на саму себя. Потому что меня рядом с ними там не было. И одновременно с этим у меня не ныли колени. Я сидела на лавочке возле питьевой галереи, ела мороженое в вафельном стаканчике, никуда не спешила, и никто не расписывал мне по минутам, что я кому должна.

Так я и сидела — сразу с двумя этими мыслями в голове.

Домой я вернулась двадцать седьмого июля. В квартире никого не было, воздух стоял затхлый, как бывает, когда долго не открывают окна. На холодильнике висела только одна клубничка. Листка уже не было — ни его, ни моего.

Алексей оставался на даче до самого конца сентября. Раз в неделю приезжал в город: привозил пакет с грязным бельём и забирал чистое. Разговаривали мы ровно, осторожно, почти как соседи с одной лестничной площадки. О погоде. О счётчиках. О том, что в ванной пора менять кран. Про июль — ни слова.

В конце августа на балконе появились банки. Двадцать две трёхлитровые с огурцами и ещё девять — с лечо. На крышках были наклеены бумажки, подписанные его рукой: «Огурцы, август». Кто их закрывал — Марина или он сам, — я так и не спросила. Он тоже не стал рассказывать. Огурцы, надо признать, получились удачные, хрустящие. Разве что смородинового листа он, по-моему, переложил.

На работе Татьяна Юрьевна теперь общается со мной через администратора. Смены мне ставят с пяти утра, хотя раньше я выходила к семи. Формально всё чисто, придраться вроде не к чему. По вечерам я открываю OLX и просматриваю вакансии: кондитеры нужны в двух местах неподалёку от дома. Но пока я так и не решилась откликнуться.

Юлия в семейном чате делает вид, что меня не существует. Марина пишет только тогда, когда нужно решить что-то конкретное. Дмитрий на мой день рождения позвонил, поздравил, а уже в самом конце, перед тем как попрощаться, вдруг сказал:

— Мам, ну ты могла бы им хотя бы июнь отдать.

Я не нашла, что на это ответить. Мы просто попрощались.

Деньги, между прочим, тоже всплыли. В сентябре, когда Алексей в очередной раз забирал бельё, он вдруг остановился у двери и сказал:

— Двадцать семь тысяч сто двадцать гривен. Я пересчитал. Как раз хватало бы на теплицу — с дверцей и форточками.

— Это были мои деньги, Алексей.

— Твои, — кивнул он. — Конечно, твои.

И ушёл. А я так и не поняла, что это было: упрёк или просто мысль, сказанная вслух.

В октябре он вернулся домой окончательно. Теперь вечерами сидит на кухне с планшетом и смотрит, сколько будет стоить поликарбонат к весне. Меня смотреть вместе не зовёт. Я сама тоже не подхожу. Свой листок, сложенный вчетверо, я потом нашла у него в кармане рубашки, когда стирала. Выбросить не смогла. Положила обратно.

Скажите честно: мне надо было уступить Алексею хотя бы июнь, раз он первый год на пенсии и уже успел пообещать девочкам дачу? Или после того, как он за моей спиной договорился с моей же начальницей, нельзя было отдавать ему ни одного дня?

Мисс Титс