Ольга не стала продолжать спор. Ни одного лишнего слова больше не произнесла. Просто повернулась и пошла в другую сторону. Не ускоряя шага и не замедляясь — будто заставляла себя идти ровно, пока внутри всё дрожало. Подальше от аптеки, возле которой они случайно пересеклись, подальше от этого визгливого, надтреснутого голоса, способного одной фразой выбить почву из-под ног.
Светлана осталась за спиной. Она тяжело сопела, что-то сердито выкрикивала ей вслед, но догнать уже не могла. До Ольги доносился только сухой стук трости по асфальту: тук… тук… тук… Словно кто-то отсчитывал мгновения до того момента, когда она отойдёт достаточно далеко и наконец сможет вдохнуть полной грудью.
Ещё при жизни отец как-то сказал ей:
— Ты на тётю внимания не обращай. У неё такой нрав — всех под себя подминать. Она и Артёма своего без конца пилит: то он не так поступает, то не туда смотрит.
Ольга эти разговоры помнила очень отчётливо. Артём, спокойный, мягкий, с почти бесконечным запасом терпения, обычно только устало разводил плечами.
— Мам, работа в такси сейчас ничем не хуже других, — объяснял он. — Даже если вдруг весь город решит ходить пешком, я без труда найду место курьера. Денег нам хватает. Что именно тебя не устраивает?
— Да не будешь же ты всю жизнь за рулём сидеть! — возмущалась Светлана. — Вон у соседки старший сын стоматолог. А у Галины мальчик бухгалтером устроился. Нормальная профессия, уважаемая, без куска хлеба не останется. Может, и тебе на какие-нибудь курсы записаться?
— Этот бухгалтер получает меньше меня, — спокойно отвечал Артём. — Мам, зачем мне это? Меня и так всё устраивает.
— Человеку расти надо! А то застрянешь на одном месте и так всю жизнь просидишь.
Артём в таких случаях лишь тяжело вздыхал. Потом он и вовсе собрал вещи и уехал в Одессу. Однажды сказал:
— Мам, я просто хочу жить там, где меня не будут каждый день взвешивать, оценивать и сравнивать.
Тогда Ольга очень хорошо его поняла.
Теперь Светлана осталась одна. Возраст брал своё: зрение подводило всё чаще, ноги слушались плохо, передвигалась она всё тяжелее. Но попросить помощи у собственных родственников ей мешала гордость. Зато та же гордость ничуть не мешала цепляться к Ольге — к единственной, кто оказался рядом, буквально «под боком».
В голове Светланы всё складывалось до смешного просто: её брат Дмитрий вырастил Ольгу, значит, теперь Ольга обязана вернуть этот долг его сестре.
Только сама Ольга так не думала. Если перед кем-то у неё и были долги, то перед мамой и перед Дмитрием. Перед тем самым Дмитрием, который держал её за руку в первый школьный день, терпеливо показывал, как завязывать шнурки, и неизменно говорил: «Ничего, Олечка, у тебя всё выйдет».
Слова тётки не отпускали её ещё долго. Всю ночь Ольга почти не сомкнула глаз. Она металась с боку на бок, смотрела в темноту потолка, а в голове снова и снова звучало это мерзкое: «нагулянная». Слово будто скребло изнутри грубой наждачкой, оставляя после себя боль и злость.
Раньше, когда по телевизору показывали очередное ток-шоу с семейными тайнами, она только закатывала глаза и ворчала: «Ну человеку уже за пятьдесят. Ну выяснилось, что отец не родной. И что теперь? Тоже мне трагедия в таком возрасте». А теперь внезапно поняла, каково это — когда привычная жизнь, такая понятная и давно разложенная по полочкам, вдруг трещит, потому что в её основании обнаруживается совсем не то, во что ты верила годами.
В субботу утром Ольга не выдержала. Она натянула пальто, даже не притронувшись к завтраку, и поехала к матери. Ей нужно было услышать правду именно от неё. Не строить догадки, не вылавливать смысл из чужих обрывков, не мучить себя подозрениями, а спросить прямо.
Мать открыла почти сразу. Посмотрела на Ольгу внимательно, долгим взглядом — так, будто всё поняла ещё до первого слова.
— Заходи, дочка, — тихо сказала она. — Чаю налью.
Они прошли на кухню и сели друг напротив друга. Мама поставила перед Ольгой чашку, положила сахар — ровно так, как Ольга любила, чуть меньше, чем обычно.