Ольга шла вдоль тротуара и мысленно перебирала, что нужно купить: молоко, буханку хлеба, пачку того самого чая с бергамотом, который так любит муж. Она уже почти свернула к магазину, когда из-за угла неожиданно появилась тётя Светлана. Та тяжело опиралась на блестящую лакированную трость и смотрела на Ольгу так, словно одна только встреча давала ей право требовать отчёта за всю жизнь.
— Ах ты ж бессовестная! — резко бросила Светлана хриплым, скрипучим голосом, похожим на звук старых дверных петель. — Мой брат для тебя столько сделал, а ты… Хотя чего ещё ждать от нагулянной?
Ольга остановилась как вкопанная прямо посреди прохода. Кто-то, торопясь мимо, задел её плечом и недовольно пробормотал, чтобы она не загораживала дорогу, но она даже не повернула головы. По спине прошёл ледяной озноб, а лицо вспыхнуло так сильно, будто жар подступил изнутри и выдал её с головой.
В ней всё мгновенно спуталось: унижение, ярость, давняя обида, которую она вроде бы давно похоронила. На секунду Ольге показалось, что ей снова семь лет, что она стоит перед взрослыми и не понимает, чем провинилась и куда спрятаться от их тяжёлых взглядов. Ей хотелось крикнуть: «Зачем вы это говорите? Мне сорок пять, у меня трое детей, я сама кого угодно жизни научу!» Но вместо крика из пересохшего горла вышел едва слышный вопрос:
— Что вы сейчас сказали?
— То, что ты прекрасно расслышала, — отрезала Светлана. — Не делай вид, будто не понимаешь. Давно пора было догадаться. Мало того что тебя в семью принесли невесть откуда, так ты ещё и неблагодарная. Ты должна была нам руки целовать за то, что тебя не выставили и приняли под крышу!
У Ольги зазвенело в ушах. Будто рядом включили невыносимый гул, заглушивший улицу, машины, шаги прохожих. И вместе с этим шумом на неё обрушились воспоминания — резкие, болезненные, одно за другим.
Вот она совсем маленькая, бежит к бабушке Галине, тянет к ней ладошки и радостно зовёт: «Бабуля!» А та морщится, словно услышала что-то неприличное, и сухо поправляет: «Я тебе не бабушка. Называй меня тётей Галиной». Маленькая Ольга тогда замирала, опускала руки и вдруг чувствовала жгучий стыд, хотя не понимала, что сделала неправильно.
Следом всплыла другая картина — тёплая, светлая. Бабушка Тамара, мамина мать, сидит на кухне у плиты, жарит пышные оладьи. Ольга устроилась рядом на табурете, болтает ногами и взахлёб рассказывает что-то про детский сад. Баба Тамара смеётся, ласково проводит ладонью по её волосам и говорит: «Умница ты моя». Рядом с ней было легко и безопасно. А среди отцовской родни Ольга всегда чувствовала себя так, будто идёт по минному полю: любое слово не туда — и сразу косые взгляды, недовольные лица, шёпот за спиной.
Она сглотнула, пытаясь удержаться на месте и не дать себе развалиться прямо посреди улицы. В голове билась только одна мысль: потом. Всё потом. Сейчас главное — не сорваться, не расплакаться, не показать, насколько глубоко попали эти слова.
Ольга медленно выдохнула и посмотрела на Светлану уже спокойнее.
— Тётя Светлана, вы только что сами сказали, что я вам никто. Тогда почему решили, что я обязана за вами ухаживать? У вас есть сын, а ещё, насколько мне известно, двое внуков. Может, уже и больше.
— Да разлетелись они все кто куда! — фыркнула Светлана и досадливо махнула рукой, хотя в этом взмахе почему-то слышалась гордость. — Внуки в Киеве выучились, там и остались. А Артём в Одессу перебрался, женился. Хоть под старость в тепле поживёт…
На миг Ольге даже стало смешно: в голосе тёти звучала такая важность, будто успехи семьи должны были автоматически переложить заботы на неё.
— Тогда и обращайтесь к ним, — ровно сказала она. — Пусть наймут вам сиделку или заберут к себе. Я здесь при чём?
— А с какой стати им платить чужому человеку, если у меня здесь племянница живёт? — возмутилась Светлана.
Ольга коротко усмехнулась, но радости в этой усмешке не было ни капли.
— Потому что племянницей я становлюсь только тогда, когда вам это выгодно. Так вы уж решите: я для вас посторонняя нагулянная девчонка или всё-таки родня.