Через мгновение он натянул на лицо обиженное недоумение.
— Валерия, ну зачем ты вообще полезла в мой телефон? Это же личная переписка, семейные разговоры. Ты всё перевернула не так…
— Я ничего не переворачивала, — перебила я. — «Твоя мать исключена из списка». Это написал ты, Арсений. Не вслух, а в чате, но смысл от этого не изменился.
Я поднялась, аккуратно поставила чашку на стол — без стука, без резких движений.
— Праздника не будет. За зал я потеряю аванс — тридцать шесть тысяч гривен, половину суммы. Ничего. Заплачу за этот урок. А ты сейчас собираешь вещи.
Он хмыкнул, будто я сказала глупость, но смех вышел коротким и пустым.
— Куда это я должен собираться? Это наш дом.
— Нет, — спокойно ответила я. — Это моя квартира. Куплена в две тысячи девятнадцатом, на наследство бабушки. За два года до твоего появления в моей жизни. Ты здесь даже не зарегистрирован. Ты просто жил тут пять лет. На моих условиях и за мой счёт. Теперь это закончилось.
Его вещи я складывала сама. Без истерик, без хлопанья дверцами, без разбитых тарелок. Две спортивные сумки и один чемодан — вот и всё, что за пять лет оказалось его настоящим имуществом в моём доме. Удивительно легко поместились кепки, поло, бритвенный станок, зарядки и телевизионный кабель, который он почему-то всегда считал своим.
Арсений ходил за мной из комнаты в комнату и говорил без остановки. Сначала возмущался. Потом начал давить на жалость. Затем перешёл к угрозам: мол, он так это не оставит, он куда-то обратится, у него есть права.
Я не вступала в спор. Его права заканчивались ровно там, где начинались ручки его сумок.
— Валерия, приди в себя, — сказал он уже на пороге. — Ты правда из-за списка гостей всё ломаешь? Из-за двух фамилий уничтожаешь семью?
Я посмотрела на него: крупный, растерянный, уже не молодой мужчина с чемоданом в моём подъезде.
— Не из-за фамилий, — ответила я. — А из-за того, что моя мать для тебя оказалась лишней строкой. А я — кошельком, который обязан оплатить всё и молча проглотить.
До квартиры Татьяны я довезла его сама. Вызвала такси через приложение: так было быстрее, проще и чище. Сумки донесла до двери и поставила на коврик.
Татьяна Николаевна выскочила в халате почти сразу, всплеснула руками и заголосила:
— Валерочка, да что же ты творишь! Он тебе душу отдал, а ты его на улицу выставляешь! Ещё и меня, старую мать, позоришь!
Душу он отдал. Конечно. Только почему-то все эти пять лет эту «душу» нужно было кормить, поить, одевать и содержать мне.
— Татьяна Николаевна, — сказала я ровно. — Ваш сын вернулся домой. Окончательно. Заботьтесь о нём.
И уехала.
По дороге я набрала мастера и договорилась на два часа: нужно было заменить личинку в замке. Не потому, что я дрожала от страха. Просто теперь дверь в мой дом должна была открываться только моим ключом.
Мастер приехал вовремя. Провозился минут двадцать, я перевела ему деньги с телефона. Он отдал мне два новых ключа, пожелал хорошего дня и ушёл.
Я закрыла дверь изнутри, повернула защёлку и несколько секунд стояла в прихожей.
В квартире пахло только моим домом: кофе, книгами и едва заметной пылью. Без приторного цветочного освежителя. Без чужого одеколона. Без его шагов.
Я прошла на кухню, налила себе уже остывший кофе и села возле окна.
И только тогда, впервые за всё утро, у меня задрожали руки. Совсем немного. Я поставила чашку, положила ладони на колени и просто подождала. Дрожь отступила.
Я позвонила маме.
— Мам, — сказала я. — Юбилея не будет. И Арсения в моей жизни тоже больше не будет. Прости, что я так долго до этого шла.
Мама молчала несколько секунд. Потом ответила своим обычным прямым голосом, в котором за резкостью всегда пряталась нежность:
— Ну наконец-то, доченька. Я уж думала, не дождусь. Часы мои ещё носишь?
Я опустила взгляд на левое запястье. Тонкий ремешок, потемневший циферблат, стрелки всё так же идут.
— Ношу, — сказала я. — Всегда.
Прошёл месяц.
Арсений теперь живёт у матери. Звонит почти через день. То ласковый, то раздражённый, то снова мягкий: «Зайка, ну давай поговорим нормально, по-человечески». В квартиру я его не пускаю. Ключа у него больше нет. Замок другой, дверь моя, дом тоже мой.
Окружающим он рассказывает, что я выгнала его из-за двух фамилий в гостевом списке. Что из упрямства пустила на ветер тридцать шесть тысяч гривен за отменённый банкет. Татьяна Николаевна обзванивает родственников и жалуется, какая я бессердечная: выбросила человека под старость лет из-за материнской обиды.
Деньги я действительно потеряла. Аванс мне не вернули — договор есть договор. Иногда я вспоминаю эту сумму: откладывала её почти полгода. Но потом смотрю на дверь, которую открываю только своим ключом, и понимаю: это была не потеря. Это была плата за свободу.
Наталья приезжала на выходных. Обняла меня прямо в прихожей и тихо сказала:
— Мам, прости, что тогда убеждала тебя дать ему ещё один шанс. Я не понимала.
Мы испекли пирог. Потом пришла мама. Мы втроём сидели на кухне, где больше не стоял запах чужого освежителя, пили чай и говорили обо всём подряд.
А в субботу — как раз в тот самый день, когда должен был греметь его юбилей, — я накрыла маленький стол. Всего на троих сначала: мама, Наталья и я. Потом, ради шутки, поставила две карточки и написала от руки: «Анна Павловна» и «Юлия». Юлия и правда забежала на чай.
Те самые две строки, которые он трижды пытался вычеркнуть, сидели за моим столом живыми людьми. А его там не было.
Я поправила на запястье мамины часы и разлила чай по чашкам.
Он убрал мою мать из списка гостей на юбилее, который я оплачивала от первой тарелки до последней салфетки. А на следующее утро я убрала его из квартиры, которая всегда принадлежала мне. Мы в расчёте — или я всё-таки перегнула?