Он снял со скатерти две карточки так буднично, будто убирал лишние салфетки.
На одной было написано: «Анна Павловна». На другой — «Юлия».
Снова. Опять то же самое. При Геннадии, при Анатолии, при Станиславе, на глазах у официанта. Легко, почти лениво, словно речь шла не о людях, а о том, куда поставить перечницу.
— Арсений, гляжу, ты тут парадом руководишь, — рассмеялся Геннадий.
— А то, — Арсений поправил козырёк своей кепки и широким жестом показал на зал. — В доме должен быть один хозяин. Правда, Валерия?
Все головы повернулись ко мне. Официант так и застыл с очередной табличкой в пальцах. Станислав криво усмехнулся. Я стояла возле окна, боковой свет ложился на лицо, и чувствовала, как у меня пылают щёки. Только это был не стыд. Это было что-то горячее, ровное, поднимающееся изнутри.
Один хозяин в доме. В доме, который он не покупал. Не получал в наследство. В доме, за который он не внёс ни одной гривны.
Я подошла к столу, молча забрала у него обе карточки и вернула их на места. Аккуратно. Прямо. Так, как они и должны были стоять.
— Эти две гостьи остаются, — произнесла я спокойно. — Анна Павловна — моя мама. Юлия — моя подруга. Они будут сидеть за этим столом.
В зале сразу стало так тихо, будто кто-то выключил звук. Только музыкант в углу случайно задел струну и тут же замер.
Арсений засмеялся первым — тем самым смехом, которым люди пытаются замазать неловкость.
— Ну всё, всё, показала характер. Пусть остаются, раз такое дело. Чего вы все напряглись, как дети?
Он попытался обратить всё в шутку. Его приятели натянуто заулыбались. Официант наконец выдохнул. Но карточки на свои места поставила я. И Арсений это видел. И Геннадий тоже.
Потом мы дегустировали закуски. Вернее, они дегустировали, а я почти ничего не могла проглотить. Геннадий без остановки рассказывал какие-то истории, Анатолий пил за счёт заведения — точнее, за мой счёт. Арсений сиял в центре стола, будто праздник уже начался, принимал будущие поздравления и выглядел королём на именинах, до которых ещё оставалось время.
Я смотрела на него и думала только об одном. За одну неделю он трижды попытался вычеркнуть мою маму. Сначала из сметы. Потом из переписки. Теперь — прямо здесь, за праздничным столом. Три раза он тянулся стереть из моей жизни самого близкого мне человека, а когда я возвращала её обратно, делал вид, что это пустяк, шутка, недоразумение.
Но вечером дома он превзошёл самого себя.
Он зашёл в спальню, сел на край кровати и взял меня за руку.
— Валерия, — сказал он тихо, без привычного сюсюканья и без своего «зайка». — Прости меня, а? Я дурак. Перед мужиками выпендривался, получилось некрасиво. Твою маму я уважаю, правда. Приходи с ней, конечно. Всё, закрыли тему. Мир?
И знаете, я почти ему поверила. Голос у него был усталый, нормальный, человеческий. Он гладил мою ладонь большим пальцем, и на какое-то мгновение передо мной снова возник тот Арсений из первого года, который приносил мне мандарины просто так.
Может, я напрасно сделала из него злодея, подумала я. Может, он действительно просто взрослый, глупый мужчина, который не умеет иначе.
— Мир, — ответила я и сама на секунду поверила, что это правда.
Мы легли. Он уснул почти сразу — так спят люди либо с абсолютно чистой совестью, либо без неё вовсе. А я лежала в темноте и никак не могла успокоиться. Что-то мешало. Маленькое, колючее, как заноза под кожей.
Я взяла телефон и открыла нашу семейную переписку с его родственниками.
И тогда всё окончательно встало на свои места.
В чате с его матерью и сестрой ещё позавчера, задолго до всех его извинений, висело сообщение от Арсения:
«Приглашаю всех на моё 55-летие. Будут только свои. Наталью, конечно, ждём. А Анну Павловну не зову, надоели её выступления. Валерия поймёт».
Валерия поймёт.
Приглашения он уже отправил. Своим. Без моей мамы. Ещё до того, как сел на край нашей кровати, гладил мою руку и просил мира. Он извинялся, прекрасно зная, что за моей спиной уже убрал её из списка окончательно и сообщил об этом своей семье.
Я села на постели. В спальне было темно, только фонарь с улицы чертил по потолку тусклую жёлтую полосу. Рядом ровно дышал человек, которому я пять лет заваривала чай, покупала продукты и оплачивала жизнь.
Слёз не было. Дрожи тоже. Внутри стало очень тихо и очень ясно. Наверное, так замерзает вода: без шума, без предупреждения, просто в один момент становится твёрдой.
Я перечитала сообщения ещё раз. Его сестра ответила смайликом. Мать написала: «И правильно, сынок, нечего чужим людям делать на семейном празднике».
Чужим людям.
Моя мама — чужой человек на празднике, который оплачиваю я. В квартире, принадлежащей мне. За столом, за который плачу я.
Я положила телефон экраном вниз. Потом провела большим пальцем по циферблату маминых часов — туда и обратно, как всегда делаю, когда пытаюсь собраться с мыслями.
Мама.
Единственный человек, который за все мои пятьдесят два года ни разу меня не вычеркнул. Ни из списка. Ни из сердца. Никогда.
И вдруг всё, что я терпела эти пять лет, выстроилось передо мной ровной колонкой, как цифры в счёте. Коммунальные платежи. Продукты. Бензин. Его вечное «я пока между проектами». «Зайка, потом разберёмся». Нелюбимые жёлтые хризантемы. Кепка в квартире. Его приятели за моим столом. Его уверенность, что всё это ему положено.
Я платила за это не только деньгами. Я платила молчанием.
Но молчать за право кому-то стирать мою мать из моей жизни я больше не собиралась.
Утром я поднялась раньше него. Сварила себе кофе и села у окна. За стеклом медленно серел рассвет. Во дворе дворник скрёб асфальт железным совком — протяжно, упрямо, будто выводил один и тот же звук снова и снова.
Я слушала этот скрежет и составляла план. Спокойно. По пунктам. Как маршрут на день, где каждая встреча назначена заранее.
Арсений появился на кухне в семь. Зевнул, почесал затылок. На голове, разумеется, была его кепка.
— Доброе утро, зайка. Что у нас на завтрак?
Я повернулась к нему.
— Твоя мать написала, что моя мама — чужой человек, — сказала я ровным голосом. — А ты вчера просил у меня мира, хотя уже разослал приглашения без неё. Я всё прочитала.
Арсений застыл на месте.