Выходит, он это запомнил. Не проглотил, не отпустил, не превратил в семейную шутку. Просто спрятал внутри и таскал с собой два года.
И теперь решил отыграться. Только ударил не по маме. По мне. Мамой — потому что прекрасно знал: именно туда больнее всего.
Я набрала администратора снова.
— Верните обе фамилии в рассадку, — сказала я ровно, хотя голос внутри дрожал. — Анна Павловна остаётся. Юлия тоже. И ещё: оплату полностью перепишите на меня, на мою карту. Все счета присылайте только мне. Мужа из списка плательщиков уберите окончательно.
На том конце на секунду повисла пауза.
— Поняла. А если Арсений Дмитриевич снова пришлёт изменения?
Вопрос был правильный. Девочка оказалась не просто вежливой, а сообразительной.
— Изменения принимаете только от меня, — ответила я. — Договор оформлен на моё имя, деньги мои. На этом всё.
Я отключила звонок и ещё какое-то время стояла у окна, глядя вниз, на плотный поток машин по проспекту. Пальцы озябли, пришлось засунуть руки глубже в карманы. В горле першило так, будто я надышалась сухой пылью.
И я вдруг подумала: за что именно я плачу? За красивый вечер? Или за возможность дальше молча смотреть, как меня аккуратно вычёркивают из моей же жизни — строка за строкой?
К вечеру Арсений стал необычайно нежным.
Вернулся с букетом. Жёлтые хризантемы. Я терпеть их не могла, но за пять лет он так и не удосужился это запомнить. Чмокнул меня в щёку, начал суетиться на кухне, спрашивал, не вымоталась ли я, предлагал заказать пиццу, будто мы обычная счастливая пара после обычного рабочего дня.
— Валерия, ну хватит сердиться, — протянул он, приобнимая меня за плечи. — Я со списком перегнул, признаю. Пусть твоя мама приходит, раз для тебя это настолько принципиально. Я же ради тебя стараюсь.
Ради меня.
Он даже не догадывался, что администратор уже успела мне позвонить. Был уверен, что тихонько вычеркнул лишних людей, а я узнаю об этом разве что перед самым банкетом, когда спорить будет поздно и неудобно. А теперь, видимо, что-то почувствовал и решил сыграть назад. Причём так, чтобы я поверила: это он великодушно разрешил моей матери присутствовать.
Я не стала рассказывать про звонок. Пусть наслаждается ощущением собственной доброты.
— Хорошо, Арсений, — сказала я. — Спасибо.
Он сразу оживился. Довольный, почти сияющий, ушёл оформлять заказ, как человек, который снова всё устроил правильно и удержал власть в руках.
Я сидела за столом, сцепив пальцы, и смотрела на его широкую спину в светлой рубашке. Ничего. Всё было спокойно. Список я вернула ещё утром. Оплату перевела на себя. Он просто пока не знал, что квартира, в которой он привык чувствовать себя хозяином, давно не принадлежит ему даже условно.
Точнее, никогда и не принадлежала. Просто я молчала. Пять лет молчала так, как умеют молчать воспитанные женщины, которым стыдно напоминать мужу, что крыша над его головой — её крыша, стены — её стены, а уют — тоже, в общем-то, куплен не им.
Пиццу привезли минут через сорок. Мы ели на кухне. Арсений оживлённо рассказывал про своих приятелей, которые должны были прийти на юбилей, расписывал, какой получится вечер, как все удивятся залу, свету, музыке, подаче блюд. Залу, за который платила я.
А я в это время вспомнила, как однажды всё-таки попыталась поговорить с ним по-взрослому. Это было года три назад, когда с деньгами стало совсем туго и я задержала клиенту оформление полиса, потому что весь месяц закрывала его очередные «временные сложности».
Тогда я вечером села напротив него и спокойно, без крика, без упрёков, разложила всё по пунктам.
— Арсений, давай откроем общий счёт, — предложила я. — Ты будешь переводить туда сколько сможешь, я — сколько смогу. Просто чтобы это было наше общее. Мне тяжело тянуть всё одной.
Он посмотрел на меня так, словно я не попросила о помощи, а ударила его по лицу.
— Значит, теперь ты меня деньгами тыкаешь? — спросил он тихо, с такой обиженной интонацией, что я сразу почувствовала себя виноватой. — Я для тебя, выходит, нахлебник?
Это слово тогда вырвалось у него самого. Задолго до того, как мама произнесла что-то похожее за праздничным столом. Он поднялся, ушёл в комнату и потом три дня со мной почти не разговаривал. Три дня ледяной тишины за одну нормальную просьбу. После этого я к теме общего бюджета больше не возвращалась. Себе дороже.
А ещё раньше, в первый год брака, я осторожно заводила разговор о работе. Между прочим, без нажима: сказала, что у одного клиента в фирме открылась вакансия, могу попросить, чтобы его хотя бы рассмотрели. Он тогда отшутился:
— Валерия, ну какой из меня офисный человек? Я птица свободная.
Свободная птица уже пять лет спокойно клевала с моей ладони и искренне считала это естественным порядком вещей.
Вот и весь мой опыт переговоров. Две попытки. После них я усвоила простую вещь: иногда дешевле платить самой и молчать, чем снова получать наказание молчанием и пожизненную роль женщины, которая «давит» на мужчину.
Я вымыла тарелки из-под пиццы. Вода из крана шла почти кипятком, обожгла кожу, но я не отдёрнула руки. Пусть. В тот вечер это было хотя бы настоящее ощущение.
Арсений тем временем заваривал себе чай — мой чай, из моей упаковки, в моей кухне — и тихонько напевал, явно довольный тем, как ловко «разрулил» ситуацию со списком. Я вытерла ладони полотенцем и поняла: он ведь и правда не видит, что сделал. Для него убрать мою мать из гостей — всё равно что передвинуть стул на другое место. А для меня это было почти то же самое, что отрезать от меня половину.
А в субботу, когда мы поехали смотреть зал перед праздником, он окончательно показал мне, кто, по его мнению, здесь главный. И сделал это при свидетелях.
В субботу мы отправились в ресторан на так называемую примерку зала. У них это значилось как отдельная услуга: приходишь с близкими, смотришь расстановку столов, пробуешь несколько блюд, слушаешь музыканта, обсуждаешь детали. Арсений позвал с собой троих приятелей — Геннадия, Анатолия и какого-то нового знакомого, Станислава.
Зал и правда был хорош. Огромные окна, белые скатерти, выглаженные до хруста, мягкий тёплый свет под потолком. Пахло свежими лилиями и чем-то румяным, только что вынутым из духовки. Молодой официант аккуратно раскладывал по столу карточки с именами гостей.
И именно в этот момент Арсений словно вышел на сцену.
— Так, друзья, смотрим внимательно, — объявил он, обходя стол с видом полководца перед картой сражения. — Во главе стола сажаем меня. Слева будет Геннадий, справа — Анатолий. Музыканта подвиньте ближе, я хочу, чтобы его нормально было слышно. И тогда его рука потянулась к двум именным табличкам.