За окном уже сгущались сумерки. Телефон по-прежнему валялся на полу, перевёрнутый экраном вниз. Алина наклонилась, подняла его и включила. Почти сразу посыпались уведомления: одиннадцать пропущенных вызовов — все от тёти Тамары. Следом несколько сообщений. Она открыла самое свежее.
«Ты, оказывается, только о себе и думаешь. Я для тебя столько сделала, а ты даже раз в месяц не можешь выручить нормальных людей. Стыдно должно быть. Роман с Ольгой уехали на вокзал, будут ночевать там. И всё из-за тебя».
Алина перечитала эти строки один раз. Потом второй. Потом третий. После этого зачем-то открыла старую переписку с Ильёй. Они не разговаривали уже около двух месяцев, но сообщения остались. Последнее от него было почти таким же: «Ты всегда думаешь только о себе». Она пролистнула выше и увидела другое: «Почему я всё время должен под тебя подстраиваться?» Ещё раньше он писал: «Ты даже не поинтересовалась, хочу ли я ехать на юбилей к твоей маме».
Она резко закрыла переписку, сунула телефон в ящик тумбочки, будто от этого можно было спрятать не только аппарат, но и всё, что он принёс с собой. Потом снова опустилась на диван. Температура с тридцати восьми и двух сползла до тридцати семи и пяти — вроде бы становилось легче. Хотя, может, Алина просто перестала различать, где заканчивается болезнь и начинается обычная усталость от чужих ожиданий.
Спустя три дня она всё-таки поехала к тёте.
Тамара открыла дверь и всплеснула руками:
— Алина! Ну почему же ты не сказала заранее? Я бы хоть пирог испекла!
— Не нужно, — спокойно ответила Алина, снимая обувь в прихожей. — Я приехала поговорить.
Они прошли на кухню. Тётя была в стареньком домашнем халате и в тапочках с помпонами — тех самых, которые Алина подарила ей на Восьмое марта три года назад. Помпоны давно растрепались, но Тамара почему-то так и не срезала их.
Алина села напротив, сцепила пальцы и сказала:
— Тётя Тамара, мне очень важно, чтобы вы сейчас меня просто выслушали. Не перебивали, не напоминали, что когда-то для меня сделали, не спорили. Просто одну минуту послушали. Сможете?
Тётя кивнула, но губы уже сжала в тонкую линию. Так у неё всегда начиналась оборона.
— Я живу одна, — начала Алина и стала загибать пальцы. — В однокомнатной квартире. Тридцать два квадратных метра. Работаю оператором горячей линии, график у меня ненормированный. Плачу ипотеку, и платить мне ещё двенадцать лет. Эту квартиру я купила сама, без чужих денег и без помощи. Это моё единственное жильё. И я имею право решать, кого туда пускать, а кого нет. Вы это понимаете?
— Конечно, понимаю, — быстро сказала Тамара и тут же добавила: — Но люди-то не виноваты, что у тебя всего одна комната.
— Они не виноваты, — согласилась Алина. — Но я тогда в чём виновата? В том, что у меня однушка? Или в том, что я не хочу, чтобы меня без спроса назначали бесплатной гостиницей?
— Алиночка, но это же просто помощь людям! — тётя снова вскинула руки. — Когда ты двенадцать лет назад приехала, я ведь тебя встретила. Я же не сказала: «Прости, у меня своих забот хватает». Не сказала ведь?
— Вы меня встретили, — тихо ответила Алина. — И я вам за это благодарна. Правда. Но я остановилась у вас на три дня, а не на девять. И уж точно не на двенадцать лет. К тому же вы сами тогда предложили помощь. Я не ставила вас перед фактом. Это было ваше решение. Ваш выбор. А сейчас вы пытаетесь выбирать за меня.
Тамара на несколько секунд замолчала.
Алина почувствовала, как пересохло в горле, но всё равно продолжила. Голос стал ниже, почти сорвался на шёпот:
— Я вам не чужой человек. Я ваша племянница. Но ваши гости — это ваши знакомые. Вы с ними общаетесь, вы им что-то обещаете, вы решаете, что им удобно. Не я. Вы.
Она перевела дыхание и добавила уже твёрже:
— Я могу помочь иначе. Найти недорогой хостел. Перевести немного денег. Подсказать, где можно поесть без лишних трат. Но жить в одной комнате с незнакомыми людьми я не могу. И не буду.
Тётя долго смотрела в стол. Потом медленно кивнула. Глаза у неё блестели, но слёз не было — она только часто-часто моргала, будто пыталась удержать лицо.
— Ладно, — произнесла она наконец. — Я попробую.
— Не попробуете, а сделаете, — мягко, но отчётливо сказала Алина. — Потому что я вас люблю. Но у меня тоже есть жизнь. И она не бесконечная.
Через неделю Тамара снова позвонила. Алина взяла трубку и тут же внутренне подобралась, ожидая привычного нажима. Но голос у тёти оказался не заговорщицким, не обиженным, а каким-то неуверенным.
— Алиночка, я вот чего звоню. Тут одна знакомая спросила, нельзя ли у тебя переночевать. Я ей сразу сказала, что сначала уточню у тебя. Как ты?
Алина на мгновение закрыла глаза. Внутри разлилось тёплое, почти непривычное облегчение.
— Тётя Тамара, спасибо, что спросили. Но нет, на этой неделе я не смогу. У меня три ночные смены подряд.
— Поняла, — без спора ответила тётя. — Тогда я ей хостел какой-нибудь поищу.
— Хотите, я сама посмотрю? Я знаю один недорогой.
— Ой, давай. Пришли адрес, я ей передам.
Алина отправила ссылку, положила телефон рядом и долго смотрела в потолок. Что-то всё-таки сдвинулось с места.
Она не знала, надолго ли хватит этой перемены. Но одно понимала точно: если в следующий раз всё снова пойдёт по старому, она опять выключит телефон. И это уже не будет выглядеть для неё ни капризом, ни обидой, ни жестокостью. Это будет её право — то самое, которое она наконец научилась отстаивать спокойно, без крика, но твёрдо.