— А ты забыла, — тут же завела тётя Тамара, и по одному только тону Алина поняла: спорить дальше бесполезно, сейчас начнётся привычный список прошлых заслуг и обид.
В третий раз всё случилось уже в марте. Причём теперь тётя Тамара не удосужилась даже прислать короткое сообщение. Алина вернулась домой после дневной смены, усталая, с гудящими ногами, поднялась на свой этаж — и остановилась. Прямо возле её двери стоял незнакомый мужчина лет пятидесяти: в старомодном пальто, с потёртым чемоданом-дипломатом в руках, будто сошедший с фотографии двадцатилетней давности.
— Вы к кому? — спросила она, хотя ответ уже почти знала.
Мужчина смущённо вытащил из кармана сложенный листок, развернул его и прочитал:
— К Алине… Алине Королёвой. Мне Галина Петровна адрес дала. Сказала, что у вас можно на время остановиться.
Алина несколько секунд смотрела на него молча. Потом достала ключи, открыла квартиру, пропустила гостя внутрь и, даже не снимая куртку, набрала номер тёти Тамары. Гудки тянулись долго. Наконец на том конце ответили, и голос тётки прозвучал удивительно бодро, будто ничего особенного не произошло:
— Ой, Алиночка, я как раз сама тебе собиралась звонить! Это Виктор Павлович, познакомься. Он из Полтавы, раньше у нас завхозом работал, хороший, порядочный человек. Ему по делам надо в Киев. Я и сказала: у Алины переночуешь, зачем тебе деньги на гостиницу тратить? Пенсия-то сам знаешь какая.
— Тётя Тамара, — произнесла Алина, и голос предательски дрогнул, — я ведь просила вас больше так не поступать. Я специально к вам приезжала, всё объясняла.
— Алиночка, ну это же совсем другой случай! — мгновенно возразила тётя. — Человек в трудном положении. Неужели ты выставишь его за дверь?
Виктор Павлович тем временем сидел на табуретке в прихожей, положив обе ладони на свой дипломат, и смотрел на Алину с тихой, виноватой надеждой. Видно было, что ему неловко, но, похоже, неловко не оттого, что он оказался в чужой квартире без согласия хозяйки, а потому, что вообще вынужден был просить о ночлеге.
Пенсия у него и правда оказалась небольшой. За ужином он сам об этом рассказал — спокойно, без жалоб, с достоинством человека, давно привыкшего обходиться малым.
— Мне бы только до пятницы перекантоваться, — сказал он, бережно собирая крошки со стола в ладонь.
Алина кивнула. Ей было его по-человечески жаль. Но жалость эта смешивалась с тяжёлым, глухим раздражением — не на него, а на тётю Тамару, которая снова поставила её перед фактом, словно Алинина квартира была дополнительным отделением её личной благотворительной службы.
Виктор Павлович спал на диване. Храпел низко, басовито, но не слишком громко. За собой он обязательно мыл чашку, старался не шуметь, а на второй день купил целый килограмм сахара и, смущённо поставив пакет на кухонный стол, сказал:
— Чай без сахара — не чай. А я тут вроде как на вашем иждивении, неудобно.
Уехал он в пятницу утром. На столе после него осталась аккуратно сложенная записка с благодарностью и двести гривен — «за коммунальные». Алина прочитала эти несколько строк и неожиданно расплакалась. Не от умиления. От полного бессилия. Деньги лежали посреди кухонного стола, а она стояла рядом и не понимала, что теперь с ними делать.
После Виктора Павловича она перестала отвечать на вечерние звонки. Слишком хорошо уже знала: тётя Тамара звонит не для того, чтобы спросить, как у неё дела. Она звонит объявить об очередном человеке, которому «нужно всего одну ночь». И всё повторялось именно так. На экране копились пропущенные: три, четыре, пять подряд. Потом приходило сообщение: «Алиночка, перезвони, есть разговор». Разговор всякий раз оказывался одним и тем же.
В апреле Алина не выдержала.
Четвёртый звонок застал её с температурой тридцать восемь и две. Она лежала на диване, закутавшись в плед из искусственного меха. На полу рядом стоял электрический обогреватель, на маленьком столике остывала кружка с недопитым ромашковым чаем. Телефон долго звонил, замолкал, а потом начинал снова. Наконец Алина нащупала его рукой на полу и поднесла к уху.
— Алиночка, — голос тёти Тамары, как обычно, звучал энергично и деловито, — послушай, тут такая ситуация. Роман и Ольга, мы с ними на юге познакомились, замечательные люди. Им надо в Киеве переночевать, завтра у них поезд дальше. Я им уже сказала: у моей племянницы можно остановиться, она всё покажет, подскажет. Ты ведь их встретишь?
Алина ничего не ответила. В висках тяжело стучало. Градусник лежал на столике перед глазами, и она смотрела на него, не понимая даже, хватит ли сил подняться с дивана.
— Тётя Тамара, у меня температура тридцать восемь, — наконец выговорила она. — Я больна. Я не могу никого встречать.
— Что значит — больна? — в тётином голосе сразу появилось раздражение. — Ты молодая, отлежишься. А Роману с Ольгой что теперь делать? Они уже на вокзале. Давай я им продиктую твой адрес, они сами доберутся. Тебе только дверь открыть. Они люди простые, неприхотливые.
Именно эти слова — «только дверь открыть» и «неприхотливые» — будто что-то резко замкнули у Алины в голове. Сухо, коротко, болезненно, словно выбило пробки. Она села на диване, тут же почувствовала, как закружилась голова, и медленно, отчётливо произнесла:
— Тётя Тамара, я дверь не открою. И встречать их не буду. Вы пообещали людям то, на что я согласия не давала. Это ваши гости — вы их и принимайте.
— Алина! — голос в трубке взлетел, стал тонким, почти звенящим. — Ты что себе позволяешь? Ты меня подводишь! И людей подводишь! Они приехали, они на тебя рассчитывали, а ты устраиваешь капризы! Ты забыла, как я тебя когда-то на вокзале…
Алина нажала на отбой. Затем выключила телефон совсем — удерживала кнопку до тех пор, пока экран не погас. После этого уронила его на пол и закрыла глаза. Сердце билось часто-часто, будто она не лежала с температурой, а только что взбежала по лестнице на самый верхний этаж.
В квартире стало тихо. Она пролежала так до самого вечера: то проваливалась в тяжёлую дрёму, то снова выныривала из неё, слыша только собственное дыхание и слабое потрескивание обогревателя. Ближе к вечеру Алина наконец заставила себя подняться.