— Алиночка, — в трубке голос тёти Тамары звучал так, будто она собиралась объявить не просьбу, а приятнейший сюрприз, — ты даже не угадаешь, кого я к тебе направляю! Валентину, помнишь, я рассказывала? Мы с ней когда-то вместе в соцзащите работали. У неё девочка чудесная, Полина, двенадцать лет. Они на каникулах хотят в Киев съездить — Софию Киевскую посмотреть, по центру погулять, в дельфинарий попасть. Я им сказала: у моей Алины переночуете, она будет только рада. Ты с Полиной быстро общий язык найдёшь!
Алина медленно опустилась на диван, всё ещё сжимая в руке пластиковую ёлочную лапу.
— Тётя Тамара, — произнесла она очень ровно, тем самым голосом, каким на работе отвечала людям, требующим немедленно соединить их с руководством, — у меня однокомнатная квартира. Всего тридцать два метра. Куда я должна положить женщину с ребёнком?
— Ну а что тут такого? — совершенно искренне не поняла тётя Тамара. — Ты ведь одна живёшь. Втроём даже веселее. Валентина сказала, что они совсем неприхотливые.
Слово «неприхотливые» застряло у Алины в голове, как противный сигнал непринятого вызова: однообразный, настойчивый, тревожный. Она стала объяснять — про ночные смены, про то, что днём ей необходимо спать, про отсутствие раскладушки, запасных одеял и лишних подушек, про старый диван, который скрипел при каждом движении. Тётя Тамара терпеливо дослушала и мягко напомнила:
— Алиночка, ты же не забыла, как я тебя тогда на вокзале встречала?
Валентина с Полиной приехали пятого января. Алина встречала их на Центральном вокзале в семь утра, хотя сама легла только в три ночи. У Полины за плечами болтался рюкзак с розовым единорогом, а в руках было ещё три пакета с вещами. Валентина катила чемодан на колёсиках и бережно держала коробку домашних ватрушек. Ватрушки пахли творогом и, по задумке, предназначались в качестве гостинца, но уже к вечеру первого дня коробка опустела. Главным образом благодаря Полине, которая скучала, маялась без дела и всё время что-нибудь жевала.
Алина повела их гулять. Показала Софийскую площадь, провела к Михайловскому собору, потом — по центру, мимо самых известных мест, чтобы гостьи могли сказать, что Киев они всё-таки видели. Полина канючила, что ей холодно. Валентина вздыхала, удивляясь, какие в столице цены. В итоге Алина купила им по стаканчику горячего чая в уличном киоске — разумеется, за свои деньги. К шести вечера она ощущала себя так, будто из неё выжали всё до последней капли, но впереди была ещё ночь в той самой однушке.
Диван заняли Валентина и Полина. Себе Алина постелила на полу — на надувном матрасе, который накануне вечером в спешке купила в ближайшем магазине. Матрас оказался с характером: он медленно спускал воздух, видимо, где-то была крошечная дырка. За ночь Алина три раза тихонько подкачивала его насосом, стараясь не разбудить гостей. В половине четвёртого Полина попросила воды. В половине пятого ей срочно понадобилось в ванную. К шести утра Валентина начала храпеть, а Алина лежала почти на голом полу, смотрела в потолок и думала только об одном: завтра ей снова на смену.
Через день она отвезла их в дельфинарий. Довела до касс, отстояла вместе с ними очередь и уже почти полезла за кошельком, чтобы оплатить билеты, но Валентина замахала руками:
— Ты что, нет-нет! Мы сами. Мы же не нахлебники какие-нибудь!
Алина впервые за эти дни выдохнула с настоящим облегчением и уехала домой — спать хотя бы пару часов.
Вечером они вернулись с мокрыми волосами: в дельфинарии им достались места в первых рядах. Помимо впечатлений, они принесли ещё один пакет. Внутри лежали сувениры: магнит на холодильник с видом Софии Киевской — Алине, футболка с надписью «Киев» — Полине, и коробка конфет для тёти Тамары, которую надо было обязательно передать.
Через два дня Валентина и Полина уехали. Закрыв за ними дверь, Алина прислонилась лбом к косяку и так простояла несколько минут, не двигаясь. Надувной матрас она потом пыталась спасти — заклеила место предполагаемого прокола скотчем, прижала, проверила. Но он всё равно сдувался. В конце концов его пришлось выбросить.
После истории с Валентиной и Полиной Алина решила, что пора говорить с тётей Тамарой серьёзно, без намёков и недосказанностей. В выходной она приехала к ней, купив по дороге торт — бисквитный, с кремом из варёной сгущёнки, именно такой тётя Тамара любила больше всего. Они сели на кухне. Алина разлила чай по чашкам, дождалась подходящей паузы и начала:
— Тётя Тамара, я правда помню и ценю всё, что вы для меня сделали, когда я только приехала. И вам я помогу, если понадобится. Но давайте как-нибудь иначе. Я не могу селить у себя чужих людей. У меня одна комната. Я работаю по ночам, мне нужно нормально спать. Если вы хотите кому-то помочь, я могу перевести деньги на гостиницу. Или поискать недорогой хостел. Но ко мне домой — пожалуйста, не надо.
Тётя Тамара слушала, подносила чашку к губам и кивала. На ней был домашний фланелевый халат, волосы спрятаны под платок. В свои шестьдесят два она выглядела уставшей, но всё ещё оставалась той самой энергичной женщиной, которой трудно сидеть сложа руки даже на пенсии.
Много лет она отработала в соцзащите, оформляла пособия, принимала людей, разбиралась с их бедами и справками. Алина знала: через её кабинет прошли сотни посетителей, и многим тётя Тамара действительно помогла. Привычка спасать всех вокруг стала частью её характера, и Алина это уважала. Только уважение не означало, что её собственная квартира должна превращаться в бесплатный ночлег.
— Я понимаю тебя, — наконец сказала тётя Тамара, медленно размешивая чай ложкой. — Ты устаёшь, работа тяжёлая. Но людям ведь надо помогать, Алиночка. Представь сама: человек приезжает в незнакомый город, никого рядом нет, страшно, растерянно. А у тебя доброе сердце — встретишь, подскажешь, согреешь. Разве это так трудно? Ну раз в пару месяцев можно потерпеть.
— Тёть Тамар, — Алина почувствовала, как внутри поднимается горячая, беспомощная злость, — я не гостиница. И не экскурсионное бюро. Я даже не прошу вас предупреждать заранее — я прошу вообще этого не делать.