Может, через год или два я сама не выдержу и уйду от Антона, устав от его вечной лёгкости, от этой мальчишеской беспечности и отсутствия опоры? Что за муж из человека, который всё ещё хранит фантики от конфет и может часами смеяться над мультфильмами?.. Но стоило мне представить его взгляд, вспомнить тепло его ладоней, его губы, как все мамины доводы рассыпались. Как я могла отрезать его от своей жизни?
Я всхлипнула, прижав ладонь ко рту, чтобы не разбудить дом. И вдруг ощутила это. Едва заметное движение где-то глубоко внутри — будто крошечный пузырёк воздуха лопнул в тишине. Срок был смешной, всего одиннадцать недель, и разумом я понимала: мне чудится, это, наверное, голодный спазм, нервы, страх. Но я застыла. Во мне уже жила чья-то жизнь. Маленькая, почти невесомая, но не моя — отдельная.
«Нет, — с внезапной, оглушительной ясностью поняла я. — Я так не смогу. Не смогу уничтожить его. Даже если придётся питаться одними макаронами без масла. Всё равно не смогу».
Наутро я сказала маме, что еду в клинику. Доехала до ближайшей остановки, вышла на морозный воздух и дрожащими пальцами набрала Антона.
— Приезжай к скверу. Пожалуйста. Мне очень страшно.
Он появился минут через пятнадцать — запыхавшийся, растрёпанный, в куртке, явно наброшенной наспех. Я кинулась к нему, спрятала лицо в его колючем шарфе и разрыдалась так, будто держалась всю жизнь и наконец сломалась.
— Она хочет, чтобы я… — слово застряло в горле, я не могла произнести его вслух. — Чтобы я ехала к Тамаре Сергеевне.
Антон ничего не сказал сразу. Он только прижал меня к себе так крепко, что стало больно, и я слышала, как бешено, горячо колотится у него сердце.
— Не поедешь, — выговорил он наконец. — Мы вытянем, Ирин. Я землю грызть буду, но вытянем. Пойдём к твоей маме. Я сам с ней поговорю. Пусть видит, кто я.
Мама, открыв дверь, будто окаменела. Она ждала меня одну — бледную, послушную, уже сломанную. А перед ней стояли мы вдвоём. Мой взъерошенный Антон смотрел на неё не дерзко, а с какой-то отчаянной, почти щенячьей верностью, и при этом так закрывал меня плечом, словно мог защитить от всего мира.
— Я никуда не поеду, мам, — сказала я и сама удивилась, насколько спокойно прозвучал мой голос. — Мы оставляем ребёнка.
После этого дом словно взорвался. Я даже не подозревала, что у моей воспитанной, интеллигентной, всегда сдержанной матери могут быть в запасе такие слова. Она кричала так, что, наверное, слышал весь подъезд. Антона она называла нищим, нахлебником, проходимцем, человеком без рода и будущего. Мне бросала в лицо, что больше не считает меня дочерью, что проклинает день, когда родила, и что через полгода я сама приползу обратно, когда этот бездельник найдёт себе другую.
Антон сначала стоял белый как стена, только скулы у него ходили ходуном. Потом на лице проступили красные пятна. Он сделал шаг вперёд, полностью заслоняя меня.
— Довольно, — произнёс он негромко.
Но в этом тихом слове было столько твёрдости, что мама на миг захлебнулась собственным криком.
— Мы уходим, — продолжил он. — И проклинать нас не нужно. Мы просто будем жить.
Он взял меня за руку, и мы вышли из её тёплой, дорогой, безупречно вымытой квартиры в сырой февральский холод.
Настоящей свадьбы у нас не получилось. Мы забежали в РАГС между его занятиями и моей подработкой в рекламной газете, расписались под усталый вздох равнодушной сотрудницы и вышли на улицу уже мужем и женой. Вечером комендант общежития, полная и добрая тётя Галина, тайком пропустила меня ночевать в мужское крыло. На общей кухне мы пили дешёвый чай, закусывали батоном и смеялись от растерянного счастья. А потом Антон вдруг стал очень серьёзным и полез в карман за маленьким свёртком.
