Антон развернул свёрток и, почти смущаясь собственной торжественности, надел мне на палец тоненькое серебряное кольцо. Потом признался, что выпросил его у своей бабушки.
А дальше пришла зима — такая, что до сих пор вспоминаю её с внутренней дрожью. Именно тогда мы впервые узнали, как выглядит настоящая бедность, не книжная и не «студенческая», а та, от которой немеют руки и в груди всё время стоит тревога. Мы ютились в комнате на самой окраине, в старом частном доме с подгнившими половицами. Сквозь щели снизу тянуло ледяным воздухом так сильно, что порой начинала кружиться голова.
По ночам, когда я уже проваливалась в сон от усталости, Антон поднимался и молча запихивал в эти щели старые тряпки, обрывки газет, всё, что находил под рукой. Спал он тогда по четыре часа, иногда меньше. С утра бежал на пары, после занятий шёл на рынок разгружать машины с овощами, а ночью мыл полы в круглосуточном супермаркете. Я почти до самых родов расклеивала объявления по остановкам и столбам, пряча округлившийся живот под огромной, давно выцветшей курткой.
Когда появилась Полина, я набрала мамин номер прямо из роддома. Внутри ещё теплилась глупая надежда: ведь внучка — это же нечто святое, перед этим должен отступить любой холод.
— Мама, у тебя внучка, — сказала я, стараясь не расплакаться. — Три двести. Назвали Полиной.
На том конце провода стало так тихо, будто связь оборвалась. Но нет, мама была там. Просто молчала.
— Какая ещё внучка? — наконец произнесла она ровным, чужим голосом. — У меня даже дочери больше нет. Ты сама всё решила, Ирина. Вот и живи.
В два месяца Полина тяжело заболела. Сначала сказали — бронхит, потом врач уже подозревала воспаление. В приёмном отделении женщина в белом халате осмотрела мою синеватую, хрипящую малышку и посмотрела на меня с такой жалостью, что мне захотелось исчезнуть на месте.
— Ребёнка нужно класть в больницу, — сказала она. — И вам обеим необходимо тепло. Вы сами как сосулька. Сейчас мы её вытащим, но если после выписки вы снова вернётесь в тот ледник, где живёте, за её лёгкие я не поручусь.
Тогда я поехала к матери. Стояла у её двери с крошечным, кашляющим, сопливым комочком на руках и была готова унижаться как угодно. Хоть на колени упасть, лишь бы она помогла Полине.
Мама открыла, медленно оглядела мою дешёвую куртку, впалые щёки, ребёнка у меня на руках.
— Значит, всё-таки приползла, — сказала она без удивления.
В её лице не было ни радости, ни тревоги. Только холодное, почти торжествующее удовлетворение.
— Ладно, — продолжила она. — Впущу. Помогу. Но условие одно: ты немедленно подаёшь на развод. Моя внучка не будет носить фамилию этого неудачника. Я оплачу лечение, сниму вам нормальную однокомнатную квартиру. Но его рядом не будет. Ни в этой квартире, ни в вашей жизни. Никогда.
Я опустила глаза на Полину. Она свистяще дышала, личико у неё было серое, измученное. Потом посмотрела на маму — ухоженную, спокойную, уверенную, сытую.
— Нет, — сказала я тихо. — Спасибо, мам. Тогда мы справимся сами.
И закрыла дверь с той стороны. Наверное, это был самый страшный поступок в моей жизни. И одновременно самый освобождающий.
Но даже самые длинные зимы когда-нибудь кончаются. Наша тоже закончилась. Антон, к удивлению всех — и моему тоже, — оказался человеком с железным стержнем. Институт он всё-таки оставил: физически уже не выдерживал. Пошёл грузчиком на склад, потом его заметили и поставили кладовщиком, позже перевели в логистику. Богачом он не стал, конечно. Зато стал настоящим мужчиной — тем, кто молча, сцепив зубы, вытаскивал семью из самых чёрных дней.
Потом мы выбрались из той развалюхи в маленькую, зато сухую двухкомнатную квартиру в панельном доме. Позже ввязались в неподъёмную ипотеку, три года жили почти на одной картошке, но всё же купили своё жильё. Потом родился Витя.
А мама так и не появилась. Я вычеркнула её из своей жизни не из гордости, а ради того, чтобы выжить. В самые тяжёлые минуты я мысленно видела её лицо и повторяла себе: «Она отказалась от меня, значит, у меня нет тыла».
