««А ты решила выкинуть всё это ради пелёнок и этого… шутника?» — мама сказала ровно, пока Ирина молча сжимала ремешок сумки»

Тщеславная стабильность разбивает хрупкую честную надежду.
Истории

Пятнадцать лет — именно столько сейчас моей старшей дочери Полине. А тот день, когда я стояла перед мамой в её просторной гостиной, где смешивались запахи дорогого кофе и корвалола, я помню так отчётливо, будто это было вчера. До сих пор перед глазами — мягкий кашемировый кардиган на её плечах, каждая ворсинка на ткани. Помню, как подкашивались ноги, а пальцы так сильно сжимали ремешок дешёвой сумки из кожзама, что потом на ладони остались красные следы.

— Ты вообще отдаёшь себе отчёт, что делаешь, Ирина? — мама говорила негромко, почти ровно, но от этой сдержанности становилось страшнее, чем от крика. Даже присесть она мне не предложила. Мы стояли посреди комнаты, словно меня уже поставили к стене и оставалось только ждать приговора. — Ты сама ломаете себе жизнь. Будущее. Всё, что у тебя могло быть.

Я не находила слов и упрямо смотрела ей за спину — на картину с морем. Там было яркое солнце, белоснежный песок и прозрачная голубая вода. А за окнами нашего города в тот февральский день с неба валилось серое ледяное месиво.

— У тебя почти в руках красный диплом, — продолжала мама, размеренно помешивая сахар в тонкой фарфоровой чашке. Звон ложечки о фарфор неприятно царапал нервы. — Я уже всё устроила: тебя берут младшим аналитиком в банк к твоему дяде. Через пять лет у тебя будет собственная квартира в ипотеку, приличная машина и отпуск где-нибудь в Италии. А ты решила выкинуть всё это ради пелёнок и этого… шутника?

Антон. От её презрительного слова у меня внутри болезненно сжалось. Он не был никаким шутником. Да, он был громкий, нескладный, вечно голодный студент политеха, который смеялся так заразительно, что, казалось, дрожали оконные стёкла. Он приносил мне полевые ромашки, сорванные где-то за городом, и читал вслух Брэдбери, пока мы сидели на холодном подоконнике в его общежитии. Он был живой, настоящий. А дядин банк, ипотека, Италия и красивая карьера казались мне безупречной, но мёртвой картинкой — такой же, как тот морской пейзаж на стене.

— Мы любим друг друга, мам, — выдохнула я, и голос меня подвёл, сорвавшись почти на шёпот.

Мама поставила чашку на блюдце. Резко, сухо, будто поставила точку.

— Любовь! — она коротко усмехнулась, и на её идеально накрашенных губах появилась гримаса брезгливости. — Ирина, это гормоны. Первый мужчина всегда кажется принцем. А если смотреть трезво — у него за душой ничего нет. Он бедный студент! Где вы собираетесь жить? На какие деньги, скажи на милость, ты будешь покупать ребёнку смесь, если он сам до сих пор существует на стипендию и помощь отца? Я уже всё решила. Завтра в десять утра мы поедем к Тамаре Сергеевне. Она сделает всё быстро, ты даже опомниться не успеешь.

Тамара Сергеевна была маминой подругой и считалась лучшим гинекологом в городе. Сухая, холодная женщина с неподвижным лицом, о которой шептались, что через её кабинет прошёл не один десяток таких вот «исправлений ошибок».

В ту ночь я так и не уснула. С самого детства у меня не хватало смелости спорить с мамой, тем более что чаще всего она действительно оказывалась права. Это она устроила меня в престижную школу. Она буквально вбивала мне в голову английский, уверяя, что без него в жизни никуда. Она отсеивала «неподходящих» подруг, от которых, по её мнению, я могла нахвататься дурных привычек. Она же познакомила меня с перспективным молодым человеком — сыном высокопоставленного чиновника, у которого всё было заранее обеспечено. Только сердце выбрало не его, а Антона: смешного, безалаберного, доброго и совершенно, по маминым меркам, бесперспективного. И тогда я впервые по-настоящему испугалась: а вдруг мама права и на этот раз?

Мисс Титс