Я продолжала жить как будто по инерции: уходила утром на работу, возвращалась домой, ставила ужин, загружала стирку, обсуждала с Андреем Полину, дачные дела и протекающие краны на кухне, которые давно пора было заменить. Снаружи всё выглядело обычным. А внутри у меня без остановки крутились одни и те же мысли.
И, странно, меньше всего я думала о самом предательстве. Не оно давило сильнее всего. Меня разъедало другое: Татьяна всё знала. Знала о нас гораздо больше, чем я могла представить. Знала, когда мы с Андреем ругались, о чём спорили, чем я недовольна, что меня тревожит. Она приходила в мой дом, сидела за моим столом, ела мой пирог, расспрашивала про Полину — и всё это время была не близкой подругой, а женщиной, у которой была своя тайная жизнь с моим мужем.
Вот это оказалось страшнее самой измены. Я сама открывала ей дверь, сама впускала её в наш быт, в наши разговоры, в наши мелочи. А она в это время жила параллельной жизнью, где рядом с ней был Андрей.
Я перебирала в памяти одно за другим. Как Татьяна приезжала к нам на дачу. Как вместе со мной возилась на грядках. Как мы варили варенье и смеялись, когда Андрей неловко чистил картошку и срезал половину клубня вместе с кожурой. Тогда мне казалось, что это и есть настоящая близость — простая, женская, доверительная. А теперь всё виделось иначе. Теперь я понимала: она знала о нём то, чего не знала я. Знала, каким становится его голос, когда он устал. Знала, что он предпочитает по утрам. Знала его привычки, движения, слабости — и, может быть, знала их даже лучше меня.
На работе я сидела над формулярами, но буквы расплывались перед глазами. В читальном зале стояла тишина, только у окна какой-то мужчина медленно перелистывал газету. Я смотрела на него и думала: вот человек сидит, читает, у него свои заботы, своя понятная жизнь. А я сижу напротив карточек и не понимаю, что делать дальше. Всю жизнь я знала, как поступать. Выдать книги, принять обратно, внести в каталог, проследить за порядком. Всё было разложено по полочкам. И только теперь впервые оказалось, что никакой инструкции нет.
Полине я ничего не сказала. Анатолию — тоже. Я носила это в себе, как тяжёлый камень. И чем дольше молчала, тем труднее становилось дышать. Я понимала: если промолчу сейчас, то могу так и прожить с этим молчанием до конца. А я не хотела превращаться в женщину, которая всё знает и делает вид, будто ничего не случилось.
В четверг вечером позвонила Полина. Говорила о работе, о том, что, возможно, приедет на майские, о подруге, которая собирается замуж. Я слушала её голос и всё время думала: сказать или не сказать? Но так и не сказала. Зачем? У неё своя жизнь, она далеко, помочь всё равно не сможет. Да и как это произнести? Что у её отца связь с женой дяди Анатолия? Какими словами такое вообще говорят дочери?
— Мам, ты чего такая тихая? — спросила Полина.
— Устала, — ответила я. — На работе завал.
— Ты себя береги, ладно?
— Берегу.
Я положила трубку и вдруг поняла, как легко люди начинают врать. Не потому, что хотят обмануть. Просто потому, что правду невозможно вывалить в телефонный разговор между рассказом о работе и чужой свадьбой.
Через неделю я сама набрала Татьяну. Не для скандала. Мне вдруг понадобилось услышать её голос и понять, как она со мной разговаривает. Она ответила почти сразу — ровно, спокойно, как всегда.
— Марина, привет. Что-то случилось?
— Нет, — сказала я. — Просто соскучилась.
Она легко рассмеялась.
— Тогда приезжай. Посидим, чаю выпьем.
— Приеду, — ответила я. Потом помолчала и спросила: — Татьяна, ты счастлива?
На другом конце стало тихо. Ненадолго — на секунду, может, на две. Но я эту паузу услышала.
— С чего ты вдруг такое спрашиваешь?
— Просто так. Захотелось.
— Ну… живём, — сказала она.
И на этом всё стало ясно. Мы ещё несколько минут говорили о Полине, о погоде, о затянувшейся весне. Потом я попрощалась, положила телефон и почувствовала: большего мне от неё уже не нужно.
Вечером я села напротив Андрея. Он смотрел какую-то передачу про рыбалку, даже не особенно внимательно. Я взяла пульт и выключила звук. Он вздрогнул и повернулся ко мне.
— Ты чего?
— Андрей, — сказала я спокойно. — Сколько это продолжается?
Он не сразу понял. Сначала посмотрел на меня, потом на экран, потом снова на меня.
— Что именно?
— Ты и Татьяна.
Он замолчал. Надолго. Наверное, прошла целая минута, но я его не торопила. Мне уже некуда было спешить.
— Марина, — наконец произнёс он. — Всё не так, как ты себе представляешь.
— Я ничего себе не представляю, — ответила я. — Я спрашиваю.
Он поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна, потом вернулся и сел обратно. И начал говорить. Не оправдывался, не выкручивался, не пытался всё отрицать. Он просто рассказывал. И от этого было ещё больнее, чем если бы он солгал.
Он сказал, что всё началось четыре года назад. Будто бы случайно. Они с Татьяной оказались вместе на даче у Анатолия. Анатолий уехал по делам, они остались одни, разговорились. Татьяна плакала — у них с Анатолием давно всё шло не так. Андрей слушал. Потом была ещё одна встреча, потом ещё. Так и прошло четыре года.
Он говорил, а я сидела и слушала. И постепенно понимала: на самом деле он рассказывает не только о Татьяне. Он говорит о нас. О том, что устал. О том, что мы давно живём рядом, как соседи. О том, что он перестал чувствовать себя нужным. Что я всё решаю сама, всегда сильная, собранная, правильная. Что я редко спрашивала, как ему, и он много лет молчал, не зная, как об этом сказать.
Я слушала и будто не узнавала ни его, ни саму себя. Мы прожили вместе двадцать восемь лет.