В ту пятницу я пришла из библиотеки непривычно рано: в читальном зале внезапно пропало электричество, и всех посетителей отправили домой. Андрей стоял на балконе, держа телефон у уха. Он повернулся к комнате спиной и говорил так тихо, что я не смогла разобрать ни единого слова. Я успела разуться, снять пальто, а он уже завершил разговор и вошёл обратно. Вид у него был какой-то смущённый, будто его застали за чем-то неловким.
— Кто это был? — спросила я.
— Анатолий, — ответил он, не поднимая глаз. — По поводу машины.
И почти сразу вышел из комнаты.
Тогда я не стала заострять на этом внимания. Анатолий действительно часто звонил ему из-за автомобиля: то детали нужны, то ремонт обсудить, то ещё какая-нибудь мелочь. Они дружили уже четверть века, ещё с тех времён, когда вместе работали на стройке, и я давно привыкла, что у них есть свои разговоры, свои дела и свои секреты, которые меня не касаются.
Позже Андрей вернулся, сел ужинать и спросил, как прошёл мой день. Я рассказала про отключение света. Он рассеянно кивнул и сказал, что завтра ему надо на объект в Белую Церковь, поэтому вставать придётся пораньше. Мы легли спать, всё выглядело совершенно буднично.
И всё же что-то внутри осталось. Не подозрение, не ясная мысль — скорее мутный, неприятный след, который я даже сама тогда не смогла толком осознать.
В воскресенье мы отправились к Анатолию и Татьяне. Повод был простой: Анатолий купил новый столярный набор и решил позвать нас, как он выразился, «на испытание инструмента». Мы сняли обувь в прихожей и прошли на кухню. Татьяна испекла пирог, я привезла салат из овощей. Мы сидели за столом, пили чай, разговаривали — всё было так же, как бывало десятки, если не сотни раз.
— Как Полина? — спросила Татьяна, наливая чай. — Звонит вам?
— Звонит, — ответила я. — Обещала приехать на майские.
— Хорошо, что обещает.
После этих слов Татьяна перевела взгляд на Андрея.
— А ты, Андрей, всё в Белой Церкви работаешь?
— В Белой Церкви, — коротко сказал он.
И вот тут я заметила странность. Татьяна смотрела на него немного дольше, чем требовалось для обычного вопроса, а потом улыбнулась — не мне, не Анатолию, а словно куда-то мимо. Мелочь, на которую я, может, и не обратила бы внимания, если бы не тот пятничный звонок.
Анатолий в это время увлечённо рассказывал про свой инструмент и показывал в сторону шкафа в коридоре. Татьяна кивала, слушала, вставляла короткие замечания, а потом вдруг сказала:
— Андрей, ты бы помог ему полку повесить. У тебя всё всегда ровно и аккуратно получается.
Само по себе это не было чем-то необычным. Татьяна не раз просила Андрея о таких вещах: за годы он у них и смеситель менял, и розетки чинил, и дверцы шкафов подгонял. Но в тот момент мне почему-то кольнуло: почему она обращается именно к Андрею, а не к собственному мужу? И зачем произносит это при мне таким тоном?
Я тут же отогнала эту мысль. Ну мало ли что человеку показалось.
Но неприятное ощущение никуда не исчезло.
Всю следующую неделю я невольно начала присматриваться. Не специально, не с намерением следить — просто взгляд сам цеплялся за мелочи. Андрей стал чаще задерживаться. То объект, то Анатолий, то ещё какие-то дела. Нельзя было сказать, что он прямо лгал. Скорее он просто перестал рассказывать подробности. Раньше, придя домой, он мог выложить всё до мелочей: кто что сказал, где не хватило материалов, сколько ушло досок или краски. Теперь ограничивался короткими фразами: «Нормально», «Всё идёт по плану», «Устал». Если я спрашивала — отвечал. Но сам разговор уже не начинал.
Появилась и другая перемена: он вдруг стал внимательнее относиться к своему виду. Не резко, не вызывающе, но всё же заметно. Купил две или три новые рубашки и начал сам их гладить. Раньше мог надеть что попало, а я ворчала: «Андрей, ну куда ты в таком виде?» Теперь он останавливался перед зеркалом и рассматривал себя. И это было не про возраст и не про внезапную аккуратность — в пятьдесят девять мужчины редко ни с того ни с сего начинают тщательно гладить рубашки.
В среду, разбирая вещи, я нашла в кармане его куртки чек из кафе. Два кофе, два пирожных, дата — вторник. Во вторник, как я точно знала, он весь день должен был быть в Белой Церкви: утром мы сами это обсуждали. Кофе и пирожные в Белой Церкви, конечно, не преступление. Там у рынка есть кафе, он вполне мог зайти туда с кем-то из рабочих. Но я стояла с этим маленьким клочком бумаги в руке и думала только об одном: почему он промолчал?
Я аккуратно вернула чек обратно в карман. Спрашивать не стала. Не потому, что испугалась ответа, а потому, что мне не хотелось превращаться в женщину, которая тайком выворачивает мужнины карманы.
В четверг Андрей попросил меня поставить его телефон на зарядку. Аппарат лежал на тумбочке, и когда я взяла его в руки, экран внезапно засветился. На нём появилось сообщение от Татьяны: «Не забудь, в пятницу в три, как обычно. До встречи». Дальше я читать не стала. Просто подключила зарядку и вышла на кухню.
И только там всё стало складываться в одну картину. Не мгновенно, а постепенно, кусок за куском: пятничный разговор на балконе, приглушённый голос; воскресный взгляд; новые рубашки; чек из кафе; это сообщение. Я не знала, когда всё началось и сколько уже продолжается. Но, похоже, это длилось не первый день.
Андрею я ничего не сказала. Ни в тот вечер, ни на следующий.