Она ведь была рядом ещё с моих двадцати. Помнила, как я ночами не отходила от конспектов, как училась после смен, как выгрызала себе профессию по кусочку. И теперь её слова прозвучали не как мнение — как обвинительный приговор.
— Подожди, — я наклонилась вперёд, положив локти на колени. — Объясни мне, что именно ты вкладываешь в это «слишком сильная»? То, что я не устраиваю истерик на людях? То, что на производстве, где женщин можно пересчитать по пальцам, а мужчин десятки, я не бегаю жаловаться на каждую мелочь? Или то, что после развода не развалилась, а собралась и купила себе квартиру?
— Вот об этом я и говорю, — Валерия подняла палец, будто читала мне воспитательную лекцию. — Ты привыкла всё тащить сама. Всё решать, всё контролировать. А мужчине важно ощущать, что он нужен. Что он опора. Стена. А ты сама как стена. А две стены под одной крышей — это уже не семья, а склад какой-то.
Меня неприятно передёрнуло. Фраза была слишком вылизанной, слишком удачной, словно она не родилась в разговоре, а давно лежала у неё наготове. И в тот же миг всплыл другой вечер, примерно год назад. Тогда я только осторожно сказала, что, возможно, дело идёт к разводу. Валерия сидела напротив, размешивала сахар в чае и, не поднимая глаз, бросила: «Ты просто гнуться не умеешь, Ирина. Посмотри хотя бы на мою сестру. А ты всё наперекор, всё против шерсти».
Тогда я отмахнулась и даже усмехнулась. А сейчас вдруг ясно поняла: она не иронизировала. Она действительно считала, что удобство — главная женская добродетель.
— Значит, мне надо было притворяться беспомощной? — я поднялась и отошла к холодильнику, лишь бы между нами появилось расстояние. — Чтобы Артём на моём фоне не чувствовал себя слабым? Я работала не меньше него, старую квартиру фактически вытянула своими руками, потому что он, видите ли, «не разбирался», как выравнивать стены. А вместо благодарности он нашёл ту, которая будет хлопать ресницами при слове «шуруповёрт».
— Как ты грубо выражаешься, — Валерия брезгливо сморщилась. — Но итог-то не изменился. Ты одна, а он с другой. И, между прочим, выглядит прекрасно. Я видела его страницы: они с Оксаной ездят отдыхать, улыбаются, фотографии выкладывают. Он прямо расцвёл. А ты сидишь здесь и зализываешь раны в своей… квартирке. Ну и где сейчас твоя знаменитая сила?
Она ударила точно туда, куда нельзя. В самую больную точку, которую я даже сама старалась обходить стороной. Конечно, я видела эти снимки. Видела Артёма на фоне пальм. Видела Оксану, вцепившуюся ему в руку так, будто он был главным призом её жизни.
Тогда я просто закрыла приложение и долго сидела в тишине, повторяя себе, что соцсети — это витрина, а не правда. Но Валерия сейчас вытащила это наружу. Аккуратно, почти заботливо — и с тем самым блеском в глазах, в котором сочувствия было куда меньше, чем любопытства.
— Ты сказала это нарочно, — медленно произнесла я. — Про фотографии. Ты пришла якобы поддержать, а на деле сделала так, чтобы мне стало ещё больнее.
— Я говорю честно, потому что мне не всё равно! — она всплеснула руками. — Или мне надо было сюсюкать: «Ах, бедная Ирина, какой ужасный Артём»? Но сильным женщинам всегда достаётся. Их оставляют. Так устроена жизнь.
— Меня не оставляли, — отчётливо сказала я. — Мы разошлись после того, как он привёл другую женщину в наш дом. И если для тебя умение не рухнуть после предательства — это недостаток, тогда нам правда больше нечего обсуждать.
Между нами повисла тяжёлая тишина. Валерия опустила глаза и принялась мять пальцами край скатерти. А я вдруг увидела перед собой не близкую подругу, а почти постороннюю женщину тридцати шести лет, которая пятнадцать лет подряд внушала мне одну и ту же мысль.