Будто я устроена неверно. Будто во мне есть какой-то изъян. И за все эти годы она ни разу не поинтересовалась, каково это — тянуть на себе ремонт, пока твой муж спокойно режется в приставку.
Я поднялась из-за стола, не сказав больше ни слова. Вышла в коридор, сняла с крючка её болотный пуховик и протянула Валерии.
— На сегодня всё. И впредь ко мне приходить не надо.
Она резко выдернула куртку из моих рук. Глаза у неё расширились от возмущения.
— Прекрасно, — процедила она, дёргая молнию так грубо, что замок тут же пошёл вкривь. — Я, значит, хотела тебе добра, а ты снова воспринимаешь всё враждебно. Ничего, пройдёт пару месяцев — посмотрим, что ты тогда скажешь. Ещё вспомнишь мои слова.
— Не вспомню, — спокойно ответила я и распахнула входную дверь. — Потому что мы больше не будем видеться.
Валерия презрительно хмыкнула и вышла на лестничную площадку. Дверь за ней хлопнула так, что по стене будто прошла дрожь. Я осталась в прихожей, прислонилась затылком к холодной стене и на несколько секунд зажмурилась. Сердце билось где-то высоко, почти в горле, но страха во мне уже не было. Скорее — странное, освобождающее чувство, как после того, когда наконец снимаешь тесные туфли, в которых проходила целый день.
Перед глазами вдруг одна за другой всплыли наши студенческие размолвки, общежитие, её бесконечные звонки, советы, замечания, снисходительные вздохи. Всё сложилось в понятную картину. Валерия никогда по-настоящему не была рядом со мной. Она брала мои промахи и неудачи как удобный фон, на котором сама могла казаться мудрой, женственной, правильной, состоявшейся.
А когда после развода я не развалилась, а, наоборот, встала на ноги — купила жильё, добилась повышения, удержалась, — это не вписалось в её привычный порядок вещей. В её представлении женщина, оставшаяся без мужа, должна была сидеть у разбитого корыта. А я почему-то выбралась. И этим, похоже, нарушила чужую уверенность в собственной правоте.
Я вернулась на кухню. Вылила остывший чай из её чашки, перемыла посуду, вытерла стол. Потом широко распахнула окно, впуская в квартиру влажный октябрьский воздух. Хотелось проветрить не только кухню, но и всё пространство — от чужих наставлений, жалости и ядовитой заботы.
Телефон начал подавать сигналы почти сразу. Сначала приходили обиженные сообщения, потом тон стал резче и злее. Я открыла только самое первое и успела прочитать начало: «Ты ещё пожалеешь, Ирина, я тебе как подруга говорю…» Дальше читать не стала. Заблокировала номер, удалила её из соцсетей и отключила звук. Тишина, наступившая после этого, была густой, спокойной и удивительно чистой.
Примерно через час раздался звонок в дверь. Я вздрогнула, решив, что Валерия вернулась продолжать разговор. Но на пороге стояла соседка с шестого этажа — тётя Тамара, пенсионерка, бывший технолог с консервного завода. Мы иногда перекидывались с ней парой слов возле лифта.
Она внимательно посмотрела на меня и спросила:
— Ирина, у тебя всё в порядке?
— Да, — я кивнула и неожиданно для самой себя улыбнулась. — Всё нормально. Заходите, чаю выпьем.
Мы устроились на кухне, пили чай с сушками и говорили о самых обычных вещах: о ремонте в подъезде, о ценах на рынке, о том, как сложно сейчас найти приличный карниз. Ни слова о разводе. Ни слова о том, какой нужно быть сильной. И именно от этой простой, спокойной беседы внутри разливалось настоящее тепло — без нравоучений, без красивых фраз и без перевязанных ленточкой упрёков.
Я больше не думала ни об Артёме, ни о Валерии. Я думала только о том, что сила вовсе не порок, как меня столько лет пытались убедить. Это всего лишь способность выпрямиться, когда почва уходит из-под ног. И уж точно не причина обвинять тебя в чужой измене.
А теперь я задам вам тот же вопрос, который тогда задала себе: часто ли вы замечали, что чья-то «забота» на самом деле нужна лишь для того, чтобы человек выглядел лучше на вашем фоне?