словно прогоняла назойливое насекомое.
— Ой, ну не смеши меня! — фыркнула она. — Какое ещё имущество? Старьё, которое только пыль собирает! Сейчас все нормальные люди избавляются от лишнего. Я в салоне, пока стрижку ждала, в журнале прочитала: пустые стены помогают жизненной энергии свободно циркулировать по чакрам. Так что могла бы и спасибо сказать. Я уже всё прикинула: вместо твоего дуба поставим пластиковые панели под светлую древесину. На строительном рынке как раз распродают остатки, почти даром отдают. И удобно: влажной тряпкой провёл — красота, блестит!
В такие моменты лучше не отвечать сразу. Я давно выработала эту привычку на переговорах с подрядчиками, когда те с невозмутимым лицом пытаются продать явный брак под видом «смелого дизайнерского решения».
— Валентина Игоревна, — произнесла я ровно, делая ударение на каждом слове, — минимализм в современном понимании — это безупречная геометрия, стены, выведенные под лазерный уровень, продуманные скрытые коммуникации и качественные материалы. Такой ремонт обходится в несколько раз дороже, чем ваши уценённые пластиковые панели с рынка. А то, что вы собираетесь сотворить в моей квартире, называется не минимализмом, а «евроремонтом из бурных девяностых».
Лицо свекрови моментально изменилось. Мягкая самодовольная улыбка исчезла, губы сжались в тонкую недовольную линию.
— Да ты просто упрямая жадина! — выпалила она с обиженным величием. — Собственница до мозга костей, не способная оценить широкий душевный порыв! Я ради вас стараюсь, нервы и здоровье трачу, а ты всё принимаешь в штыки! Вся твоя обстановка пахнет нафталином и унынием старой библиотекарши!
Она произнесла это с таким трагическим пафосом, будто только что лично спасала культуру от гибели, а не командовала уничтожением итальянского винила и дубовых полок. Казалось, ещё немного — и она объявит, что вместе со стеллажом с палубы современности был сброшен сам Тарас Шевченко.
— Анатолий, — я перевела взгляд на мастера, который всё это время маячил где-то позади неё с видом человека, мечтающего раствориться в воздухе. — Слушайте очень внимательно. Вы сейчас же прекращаете любые работы. Немедленно складываете инструмент и выходите из гостиной. С этой минуты любое действие в моей квартире возможно только после моего личного разрешения. Валентине Игоревне ничего больше не демонтировать, мебель не двигать, стены не трогать. Сядьте в прихожей и ждите Максима.
Я сбросила звонок и тут же набрала мужа. Максим работал наладчиком сложного промышленного оборудования — станков с числовым программным управлением. Он привык к точности, регламентам и ответственности за каждое действие. В отличие от своей матери, он хорошо понимал, где заканчивается его территория и начинается чужая. Наверное, именно поэтому мы и сошлись уже взрослыми людьми: каждый из нас умел уважать личные границы другого и не требовал полного слияния в одно бесформенное «мы».
— Максим, у нас чрезвычайная ситуация местного масштаба, — сказала я сразу, как только он ответил. — Твоя мама устроила в моей квартире самовольный демонтаж гостиной. Срочно бери такси, езжай туда, забирай у неё ключи и выводи Анатолия.
— В смысле демонтаж? — не сразу понял он. В трубке слышался гул производственного цеха, но после моих слов даже шум фрезеров будто отступил на второй план. — Она должна была просто впустить Анатолия, чтобы он подмазал прихожую. Мы же это обсуждали.
— Она решила преподнести тебе сюрприз. Уже разобрала мои дубовые стеллажи и содрала обои. Максим, если через сорок минут тебя там не будет, я остановлю поезд стоп-краном, вернусь домой и приеду не одна, а вместе с нарядом полиции.
Максим выругался. Очень тихо, без грубости, но так ёмко, что дополнительных пояснений не потребовалось.
— Понял. Сейчас отпрашиваюсь у мастера смены и выезжаю.
Оставшиеся два дня командировки во Львове превратились для меня в сплошное логистическое мучение. Внешне я проводила сложные переговоры по поставкам, обсуждала сроки, маршруты и документы, а внутри постоянно пересчитывала ущерб, который меня ждал дома. В моей профессии есть простое правило: если неопытное звено самовольно вмешивается в процесс, срыв графика и крупные финансовые потери становятся лишь вопросом времени. Как выяснилось, в семейной жизни экономические законы и законы здравого смысла действуют ничуть не мягче.
Когда я вернулась в Харьков и открыла дверь собственной квартиры, меня сразу встретил сухой, резкий запах строительной пыли, старой грунтовки и разодранных материалов. В гостиной стояла тоскливая разруха. Максим успел остановить дальнейший разгром, но того, что Валентина Игоревна вместе с Анатолием успели натворить за несколько утренних часов, хватало, чтобы оценить масштаб бедствия. Обои свисали со стен рваными безжизненными лоскутами, а из разобранного каркаса стеллажа торчали металлические крепления, выдранные почти с корнем.
На кухне сидели Максим и Валентина Игоревна. Перед свекровью стояла чашка чая, к которой она так и не притронулась. При моём появлении она театрально выпрямилась, сложила на лице выражение незаслуженно оскорблённой добродетели и всем видом дала понять, что находится здесь едва ли не на несправедливом допросе.
— Ну вот и наша хозяйка явилась, — произнесла она с откровенным вызовом, скрестив руки на груди. — Посмотрела, Наталья? Теперь Анатолию надо заплатить за демонтаж. Он просил шесть тысяч гривен аванса, но раз ты всё сорвала, хочет полный расчёт. И, кстати, я уже присмотрела на рынке замечательные обои. Такие красивые, с богатым золотистым блеском. Деньги готовь, завтра поедем покупать, пока скидка не закончилась.
Я не стала отвечать с порога. Сначала спокойно сняла пальто, аккуратно повесила его на плечики в шкафу — в чудом уцелевшей прихожей, — потом прошла в ванную и тщательно вымыла руки. Только после этого вернулась на кухню, села напротив свекрови, раскрыла сумку, достала рабочий планшет и положила его перед собой.