— Добрый вечер, Валентина Игоревна, — произнесла я ровно. — Предлагаю сразу убрать все недомолвки и расставить точки над «і». Эта квартира принадлежит мне. Я купила её за пять лет до того, как вышла замуж за вашего сына. Следовательно, по закону она не считается совместной собственностью супругов.
— Да при чём здесь твои бумажки и законы! — вспыхнула свекровь, мгновенно повысив голос. — Мы семья! В духовном смысле это наше общее гнездо! А я, как мать твоего мужа, имею полное нравственное право помочь создать уют для моего мальчика!
— Помощь в создании уюта и причинение материального ущерба — это, знаете ли, разные вещи, — сухо ответила я и открыла на планшете подготовленный файл с подсчётами. — Валентина Игоревна, вам знакома статья 1166 Гражданского кодекса Украины?
Она подозрительно сузила глаза. Было видно, что подвох она почувствовала, но отступать не собиралась. В её личной системе координат главным документом, похоже, всё ещё оставался устав профкома, однако лицо она держала уверенно.
— Не надо меня пугать своими юридическими выражениями, — отрезала она. — Я не из робких. Я всю жизнь отвечала материально за целое здание научного института — от подвала до крыши!
Я неторопливо кивнула.
— Прекрасно. Тогда разницу между дебетом и кредитом вы поймёте без труда. Смысл статьи простой: имущественный вред, нанесённый человеку или его собственности, возмещается в полном объёме тем, кто этот вред причинил. Вы самовольно, введя мастера в заблуждение, наняли его на работы, которые я не согласовывала. Более того, именно вы лично руководили уничтожением имущества, купленного мной за мои собственные деньги.
Я повернула планшет экраном к ней. На светлом фоне была открыта таблица — предельно простая и от этого особенно беспощадная.
— Теперь посчитаем стоимость ваших, как вы выразились, душевных порывов. Обои Emiliana Parati — испорчено три рулона. Текущая цена одного рулона с учётом подорожавшей доставки из-за границы — три тысячи шестьсот гривен. Итого десять тысяч восемьсот. Восстановление выломанного дубового шпона на стеллаже, замена направляющих плюс работа столяра-реставратора — по предварительной оценке двенадцать тысяч гривен. Оплата демонтажа Анатолию, которого пригласили вы, а не я, — шесть тысяч гривен. Общая сумма: двадцать восемь тысяч восемьсот гривен. Вот реальная цена вашего сюрприза, Валентина Игоревна.
Сначала она резко побледнела. Потом по щекам пошли неровные красные пятна. Она растерянно перевела взгляд на сына — испуганный, беспомощный, полный надежды, что сейчас он встанет на её сторону и всё отменит одним словом.
— Максим! — почти взвизгнула она. — Ты слышишь, что она говорит? Она собирается заставить твою родную мать платить за ремонт в вашей квартире! Скажи ей немедленно прекратить этот балаган!
Максим сидел напротив, тяжело скрестив руки на груди. Он смотрел на мать прямо, не мигая, с тем выражением человека, который привык иметь дело с точными механизмами и не выносит, когда кто-то нарочно ломает исправную систему.
— Мам, а что именно я должен сказать? — произнёс он глухо. — Наталья права. Ты пришла в чужую квартиру, куда тебя впустили из уважения и доверия. Без разрешения начала срывать, ломать и портить вещи, которые Наталья покупала сама ещё до нашего знакомства. Кто устроил всё это — тот и оплачивает последствия. По-моему, это честно.
— Но я же для тебя старалась! — отчаянно выкрикнула она, хватаясь за последний придуманный довод. — Тебе ведь никогда не нравился этот болотный зелёный цвет!
— Мне не нравится, когда в моём доме грязь, разорванные стены и хаос, — жёстко ответил Максим. — И ещё меньше мне нравится, когда мою жену пытаются выставить неблагодарной дурой, причём за её же счёт.
Валентина Игоревна шумно втянула воздух. Дышала она тяжело, со свистом. Напряжение на кухне стало таким плотным, что его, казалось, можно было разрезать ножом.
— Это какой-то абсурд! — наконец выдавила она. — Вы одна семья, у вас общий бюджет! Максим, ты обязан заплатить за эти обои из своей зарплаты, раз твоя жена оказалась такой мелочной и жадной!
Тут я снова вмешалась, пока разговор окончательно не съехал в привычную для неё колею эмоционального шантажа.
— Валентина Игоревна, семейный бюджет — это деньги на согласованные расходы. На отпуск, машину, продукты, коммунальные платежи. Но это не безлимитный страховой фонд для компенсации ваших внезапных дизайнерских фантазий. Работу заказали вы — значит, с мастером рассчитываетесь тоже вы. Сегодня.
— Я к вам с открытым сердцем! — она резко прижала ладонь к груди. — Хотела как лучше, хотела сделать приятный сюрприз! А вы мне в лицо какие-то счета суёте! Бездушные, холодные бюрократы!
Нижняя губа у неё обиженно задрожала. Она схватилась за область сердца с такой выразительной трагичностью, будто я только что отказалась перевести через оживлённую дорогу беспомощную старушку, предварительно забрав у неё пенсию и льготный проездной.
— Если ваша душа так настойчиво требует ремонта и минимализма, — спокойно сказала я, не реагируя на спектакль, — вы можете хоть завтра переклеить обои у себя в спальне. А здесь всё будет возвращено в первоначальный вид. До последнего миллиметра.
И в этот момент она, кажется, окончательно поняла, что проиграла. В привычной ей картине мира она всегда выступала благодетельницей, чьи решения родные и подчинённые обязаны принимать с почтением и благодарностью. Но сухие цифры, нормы закона и холодная логика не оставили от этого воображаемого пьедестала даже пыли.
Валентина Игоревна отвела глаза в сторону, сжала губы и наконец выдавила:
— Сейчас у меня таких денег нет.