На нём лежала запечённая рыба, щедро усыпанная свежей зеленью и ломтиками лимона.
Светлана Викторовна устроилась на почётном месте — во главе стола, рядом с именинником, по его правую руку. Бордовая блуза, вся в воланах и оборках, делала её ещё заметнее. На пальце поблёскивал массивный перстень с тёмно-красным камнем; он вспыхивал в свете люстры всякий раз, когда свекровь театральным жестом поправляла высоко уложенные волосы.
Родня — дядя Константин, тётя Галина, двоюродные сёстры Дмитрия — смотрела на мать виновника торжества с таким умилением, будто перед ними сидела святая женщина, совершившая великий подвиг.
Мария молча опустилась на свободный стул у самого края стола. На ней было то самое старое тёмно-синее платье, которое Дмитрий терпеть не мог и при каждом удобном случае называл «позором».
— Для моего сыночка я бы последнее отдала! — Светлана Викторовна приложила салфетку к глазам, хотя слёз там и близко не было.
Она медленно обвела присутствующих взглядом, выдержала паузу и продолжила уже более проникновенно:
— Вы же сами понимаете, времена сейчас тяжёлые. Люди стали чёрствые, никто никому руки не протянет. Молодые вообще только о себе думают, всё под себя тянут, старших не уважают. Но тридцать пять лет — это серьёзная дата! Я все свои отложенные деньги сняла. До последней копейки выгребла. Лишь бы праздник у сына был достойный. Ешьте, дорогие мои, не скромничайте. Пусть Дмитрий видит: у него за спиной есть мать, на которую можно опереться.
Тётя Галина тронула щёку краешком бумажной салфетки.
— Светлана, ты просто золото, а не мать, — растроганно сказала она. — Всем бы такую. Сына вырастила, человеком сделала, на ноги поставила. А уж невестке-то как повезло: пришла на всё готовенькое. Живи себе спокойно да радуйся.
Произнеся это, Галина выразительно скосила глаза на Марию, которая сидела в конце стола перед пустой тарелкой.
Мария даже не шелохнулась. Она смотрела на вилку слева от тарелки, будто та была единственным предметом в этом зале, на котором можно было удержать взгляд.
Дмитрий сиял от удовольствия. Он расправил ворот рубашки, откинулся на спинку стула и с важным видом положил ладонь матери на плечо.
— Мам, ну ты даёшь, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Я, честно, даже не думал, что будет такой размах. Спасибо тебе. Правда. За тебя! Ты у меня одна такая.
Гости задвигали стульями и начали подниматься, беря бокалы.
Мария смотрела на мужа. На его довольное лицо, пропитанное собственной значимостью. На Светлану Викторовну, которая с упоением принимала благодарности за чужой счёт. На весь этот дешёвый спектакль, оплаченный её бессонными ночами, её усталостью и деньгами с кредитной карты.
— Подождите, — тихо сказала она.
Голос у неё был ровный. Мария не вскочила, не ударила кулаком по столу, не стала перекрикивать гостей. Она просто достала телефон и положила его на белоснежную скатерть возле своей тарелки.
Дмитрий сразу нахмурился.
— Маш, ты что начинаешь? Давай потом. Сейчас за маму тост.
— Нет, — спокойно ответила Мария, разблокируя экран. — Сейчас как раз самое время для тостов.
Она подняла глаза на Светлану Викторовну.
— За самоотверженность. За материнский подвиг с картонками на холоде. И за тех, кто действительно оплатил этот банкет.
Мария нажала на воспроизведение и прибавила громкость до предела.
В притихшем ресторанном зале из динамика раздался резкий, до боли знакомый голос Светланы Викторовны:
«Я заказала банкетный зал в “Империале”… До вечера переведёшь мне на карту приличную сумму».
У кого-то из гостей вилка стукнула о фарфоровую тарелку. В повисшей тишине этот короткий звон прозвучал почти оглушительно.
«С кредитки снимешь! У подружек своих займёшь! Меня это не касается. Я этого мальчика в девяностые одна поднимала… А если нет — я всей родне расскажу, какая ты жадная дрянь».
Тётя Галина замерла с бокалом минеральной воды в руке. Дядя Константин перестал жевать хлеб и уставился на телефон.
«Скажу, что ты меня последними словами обложила. Что из-за тебя у матери давление поднялось… Перевод жду через час».
Светлана Викторовна резко подалась через стол. Пытаясь дотянуться до телефона, она задела салатник; стекло звякнуло, ложка соскользнула на скатерть. Лицо свекрови пошло неровными красными пятнами — от шеи до самой линии волос.
— Выключи это! — сорвалась она на визг, хватая ртом воздух.
В эту секунду от её показного благородства не осталось и следа.