Она прижала мальчика к себе так крепко, будто хотела заслонить от всего мира, и тихо поцеловала его в макушку.
— Из-за тебя никто никого не бросит, слышишь? Ты мой сын. Самый важный человек в моей жизни. И ни один человек на свете не имеет права тебя обижать, унижать или оставлять голодным. Вообще никто. Запомни это, пожалуйста, навсегда. А с дядей Дмитрием я разберусь сама. Это вопросы взрослых, тебя они касаться не должны.
Алина застегнула сумку, вытащила из заднего кармана джинсов телефон и набрала номер мужа. Гудки тянулись долго, один за другим, и с каждым новым сигналом внутри нее становилось все холоднее. Наконец Дмитрий ответил. В трубке шумели машины, слышались чьи-то голоса — он явно был на работе.
— Да, Алин. Я сейчас на объекте. Что-то случилось?
— Случилось, — произнесла она тем самым ровным, почти пугающим тоном. — Я на даче. Приехала раньше, привезла продукты.
— О, отлично. Как там все? Отдыхают? Погода вроде хорошая.
— Твоя мать и твоя сестра собирают вещи. Через час они должны уйти на электричку.
На другом конце воцарилось молчание. Даже уличный шум будто отодвинулся куда-то далеко.
— Подожди… В каком смысле собирают вещи? — наконец спросил Дмитрий. — Вы опять что-то не поделили? Алин, ну правда, сколько можно. Мама уже в возрасте, давление скачет. Будь мудрее, уступи. Из-за чего там ссора? Из-за грядки, что ли?
— Дмитрий, сейчас ты меня выслушаешь очень внимательно, — перебила его Алина. В голосе ее появилась сталь. — Я вошла в дом и увидела следующее: твоя мать с твоей сестрой едят жареное мясо и пироги, а мой сын сидит в углу на старом продавленном диване и давится холодной пустой картошкой из пластиковой тарелки. Потому что его, видите ли, наказали за то, что он гонял мяч во дворе. Нормальную еду ему не давали. Зато Егор спокойно сидел за столом и ел пирог.
Дмитрий не ответил. В трубке слышалось только его неровное дыхание.
— Я дала им время на сборы, — продолжила Алина, не позволяя ему вставить ни слова. — Если через час они не покинут дом сами, я вызываю полицию. И еще: ни твоя мать, ни твоя сестра больше не появятся на моей даче. Никогда. Ни этим летом, ни следующим, ни через десять лет.
Она почти была уверена, что сейчас Дмитрий начнет их оправдывать. Скажет что-нибудь про воспитание, про ее чрезмерную впечатлительность, про то, что она раздула скандал на пустом месте. Возможно, даже заявит, что картошка — тоже еда, а ребенок должен понимать слово «нельзя». Алина внутренне приготовилась к крику, к обвинениям, к тому, что именно этот разговор станет точкой в их коротком браке.
Но вместо этого Дмитрий тяжело выдохнул прямо в микрофон.
— Я тебя понял.
— И это все? — не выдержала она.
— А что я должен сказать? — в его голосе звучала глухая, вымотанная усталость. — Если они до такого дошли… Наказывать ребенка едой — это уже за гранью, Алина. Особенно чужого ребенка. Я не стану их защищать. Пусть едут домой. Вечером увидимся и спокойно поговорим.
Алина отключила звонок. Никакой радости от того, что муж не встал против нее, она не почувствовала. Не пришло и облегчение. Внутри осталась только странная, выжженная пустота, а тело будто налилось свинцом от усталости.
Примерно через час с небольшим она спустилась вниз. В прихожей уже стояли три большие дорожные сумки и два набитых пакета. Марина крутилась перед зеркалом, нервно приглаживала волосы и подкрашивала губы, будто собиралась не на станцию, а на прием. Татьяна Сергеевна сидела на пуфике у стены, театрально прижимая ладонь к груди и шумно, надрывно дыша. Егор канючил, дергал мать за рукав и ныл, что не собирается тащить рюкзак, что ему жарко и что он вообще не хочет идти пешком на какую-то электричку.
Алина молча прошла на кухню, набрала в пластиковую бутылку холодной воды из фильтра и вернулась в коридор. Поставила бутылку на тумбу рядом со свекровью.
— Возьмите. В дороге пригодится, — сухо сказала она.
Татьяна Сергеевна демонстративно отвернулась к стене, брезгливо поджав губы, и к воде даже не притронулась.
— Ты еще вспомнишь этот день, Алина, — прошипела Марина, поднимая за ремни самую тяжелую сумку. — Думаешь, Дмитрий проглотит такое отношение к родной матери? Да он тебя выставит за дверь точно так же, как ты нас сейчас выставляешь. Мужья приходят и уходят, а семья остается навсегда!
— Дмитрий уже знает, что произошло, — оборвала ее Алина. — Я только что с ним разговаривала. Он сказал, чтобы вы ехали домой. И защищать вас не стал.
Эти слова ударили по Марине сильнее любой пощечины. Она застыла, приоткрыв рот. Сумка выскользнула у нее из рук и с глухим стуком упала на пол. Татьяна Сергеевна мгновенно перестала хрипеть, выпрямилась и впилась в невестку совершенно ясным, полным злобы взглядом.
— Он не мог так сказать! — выкрикнула Марина. — Ты все врешь!
— Позвоните ему и уточните, — спокойно ответила Алина. — Только звоните уже по дороге к станции. Ваше время закончилось. Прошу на выход.
Уходили они без прежних криков. Алина стояла на крыльце, прислонившись плечом к деревянному столбу, и смотрела, как Марина волочит сумки по гравийной дорожке, как Татьяна Сергеевна торопливо семенит за ней, крепко держа за руку недовольного Егора. Мальчик все еще хныкал и пытался вырваться. Калитка жалобно скрипнула и захлопнулась за ними.
Алина подождала еще несколько минут, пока их силуэты не исчезли за поворотом пыльной дачной улицы. Только после этого она вернулась в дом.
Сначала она закрыла входную дверь на оба оборота замка. Потом прошла на кухню. На столе остались недоеденный салат, надкусанные куски пирога, подсохшая колбаса, жирные тарелки и смятые салфетки. Алина достала большой мусорный пакет и спокойно, почти механически, сгребла туда все остатки с их посуды. Без злости, без слез, без единого лишнего движения. Затем вымыла сковороду, тарелки, приборы, протерла стол влажной тряпкой до чистого блеска, будто хотела стереть не только крошки, но и сам след их присутствия в этом доме.
После этого она приготовила Кириллу обед. Отварила макароны, быстро поджарила две сосиски, нарезала свежие огурцы и помидоры из тех самых пакетов, которые привезла утром. Они сидели вдвоем за вымытым столом. Кирилл ел жадно, с настоящим аппетитом, запивал еду вишневым соком и время от времени исподтишка смотрел на мать. В его глазах уже не было того затравленного, сжатого выражения. Плечи опустились, лицо смягчилось. Он наконец понял, что опасность ушла.
Тем же вечером Алина вела машину по трассе. Кирилл крепко спал на заднем сиденье, пристегнутый ремнем безопасности. Под щекой у него лежала свернутая кофта, одна рука свесилась вниз, а дыхание было ровным и глубоким. За окнами мелькали темные деревья, редкие фонари, встречные фары, похожие на короткие вспышки в густеющих сумерках. Дача и город оставались все дальше позади.
Родителям своего первого мужа Алина позвонила еще днем, пока Кирилл доедал макароны. Ольга Викторовна и Андрей Павлович жили в большом селе примерно в ста пятидесяти километрах от города. С бывшим супругом Алина развелась пять лет назад: он уехал на заработки вахтовым методом, потом завел там другую семью и в жизни сына появлялся от силы раз в год — обычно на день рождения, да и то ненадолго.
Зато бабушка и дедушка Кирилла любили внука без памяти. Они никогда не вмешивались в личную жизнь Алины, не лезли с непрошеными советами, не упрекали ее за новый брак и не пытались указывать, как ей жить. Просто всегда были рядом, когда требовалась помощь. И именно им Алина позвонила, когда поняла, что сегодня ей нужно срочно увезти сына туда, где его точно будут ждать.