Услышав, что Алина просит принять Кирилла хотя бы на месяц, Ольга Викторовна так шумно ахнула в трубку, что Алине невольно пришлось отвести телефон от уха.
— Алиночка, да что ты спрашиваешь! Конечно, привози! Хоть на месяц, хоть на всё лето оставляй. Мы ему завтра баню натопим, Андрей Павлович уже новую удочку купил, всё рыбалкой бредит, снасти перебирает. Клубника у нас как раз пошла — своя, сладкая. Молоко утром у соседей берем, настоящее. Пусть мальчишка побегает на свободе, окрепнет, отдохнет. И никаких ваших дач ему не нужно!
Алина слушала этот живой, добрый голос, в котором не было ни капли фальши, ни скрытого упрека, и впервые за весь безумный день почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она часто заморгала, прогоняя их, глубоко вдохнула и только сильнее вцепилась пальцами в руль.
До деревни они добрались уже затемно. Солнце давно ушло за горизонт, но у большого деревянного дома с резными наличниками на крыльце горел теплый свет — их ждали. Андрей Павлович, высокий, крепкий, седой мужчина в клетчатой рубашке, вышел навстречу за калитку и сразу забрал сонного Кирилла с заднего сиденья, легко подхватив его на руки.
— Ого, какой ты у нас тяжелый стал, богатырь! — пробасил он, прижимая внука к себе и неся его к дому. — Пойдем, брат, покажу тебе, каких червей мы к завтрашней рыбалке накопали. Жирные, как сосиски. В банке сидят, тебя дожидаются.
На крыльце появилась Ольга Викторовна. Она вытирала руки о фартук и улыбалась так, будто Алина с Кириллом приехали не поздно ночью, а в самый обычный долгожданный день. Она крепко обняла Алину, и от нее пахнуло свежей выпечкой, сушеными травами и тем самым настоящим домом, где никому не нужно ничего доказывать.
— Намучилась, девочка? — негромко спросила она, внимательно вглядываясь Алине в лицо своими светлыми, спокойными глазами. — Идем на веранду. Я чай заварила, с мятой и чабрецом. Расскажешь, что у вас случилось. Я же по голосу сразу поняла: не просто так ты среди ночи сорвалась.
Они устроились на широкой летней веранде. Под абажуром мягко желтела лампа, за окнами стрекотали ночные насекомые, а в доме уже слышались приглушенные голоса Андрея Павловича и полусонного Кирилла. Алина держала чашку обеими руками, грея пальцы о горячий травяной чай, и говорила. Без крика, без истерики, без попытки приукрасить случившееся. Просто выкладывала одно за другим события этого дня: неожиданный отгул, пакеты с продуктами, оставшуюся в углу холодную картошку, разговор со свекровью, ее ультиматум и электричку.
Ольга Викторовна слушала внимательно и почти не перебивала. Только иногда качала головой, тяжело вздыхала да подливала Алине кипяток в чашку.
— Правильно ты их выставила, — сказала она твердо, когда Алина замолчала. — Ребенка нельзя отдавать на растерзание никому. У мужчины за жизнь может быть сколько угодно женщин, а мать у ребенка одна. В таком возрасте ему больше не у кого искать защиты. А что до твоего мужа… Посмотришь, как он дальше себя поведет. Если у него голова на месте, поймет, что ты не скандал устроила, а своего сына защищала. А если начнет за мамину юбку держаться и тебя виноватой делать — значит, не твое это, Алиночка. Не твоя дорога. Мы с Андреем Павловичем Кирилла хоть на всё лето заберем, хоть на год. Ты только не переживай. Нам за ним по двору бегать — одна радость.
От бабушки с дедушкой Алина выехала уже глубокой ночью. Оставаться не стала: утром ей нужно было на работу, а впереди ждала пустая городская квартира и разговор, которого она не собиралась избегать. Дмитрий прислал короткое сообщение: он будет ждать ее дома, чтобы все обсудить.
У подъезда Алина заглушила двигатель и еще несколько минут сидела неподвижно в темном салоне. Она прислушивалась к себе, пытаясь понять, что чувствует. Страха перед предстоящим разговором не было. Паники из-за того, что брак может треснуть или вовсе развалиться, тоже не было. Внутри стояло холодное, ясное спокойствие. Она вдруг очень четко осознала границы, которые больше не позволит переступать никому.
Поднявшись на свой этаж, Алина открыла дверь ключом. В прихожей горел свет. На звук замка из кухни вышел Дмитрий. Вид у него был измученный: галстука уже не было, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, лицо серое от усталости.
— Кирилла отвезла? — спросил он, остановившись в нескольких шагах от нее.
— Да. К Ольге Викторовне и Андрею Павловичу. Ему там будет спокойно. Его там любят.
Дмитрий молча кивнул, прошел в гостиную, опустился на диван и с силой провел ладонями по лицу.
— Мама звонила часа два назад, — сказал он глухо. — Рыдала так, будто случилась трагедия. Марина орала в трубку, что ты их опозорила, выгнала на жару, как собак, и что у мамы чуть ли не сердечный приступ случился по дороге к станции.
— А ты сам что об этом думаешь? — Алина даже куртку не сняла. Она осталась стоять в дверях гостиной, скрестив руки на груди. Ей нужен был не уклончивый вздох, не попытка замять ситуацию, а прямой ответ.
Дмитрий поднял на нее глаза. Взгляд у него был потухший, тяжелый.
— Я думаю, что моя мать поступила подло, — наконец произнес он. — И Марина тоже. Я правда не знал, что они так относятся к Кириллу. При мне мама всегда вела себя нормально: конфету даст, по голове погладит, поговорит с ним ласково. Я был уверен, что со временем они привыкнут друг к другу.
— При тебе — конечно, — спокойно ответила Алина. — Потому что при тебе они изображали дружную семью.
— Я сказал матери, что она была неправа. Очень неправа, — продолжил Дмитрий. — И еще сказал, что на дачу она больше не поедет. Раз не умеет обращаться с людьми по-человечески, значит, делать ей там нечего. По крайней мере до тех пор, пока она сама не попросит у тебя прощения. И у Кирилла тоже.
Алина медленно выдохнула. Такого ответа она, честно говоря, не ждала. Обычно Дмитрий в семейных конфликтах выбирал молчание, старался сгладить углы, перевести все в шутку или повторял свое привычное: «Давайте жить мирно». То, что сейчас он не стал прикрывать мать и сестру, не попытался оправдать их возрастом, усталостью или «не так поняли», оставляло их браку небольшой, почти крошечный, но все же шанс.
— Мне не нужны ее извинения, Дима, — сказала Алина после паузы. — И Кириллу они тем более ни к чему. Дети фальшь и злость чувствуют куда тоньше, чем взрослые. Я хочу, чтобы ты понял только одно. Мой сын — это не приложение ко мне и не чужой ребенок, которого можно терпеть из вежливости. Он часть моей жизни. Часть меня. И если кто-то пытается его унизить, поставить в угол с холодной картошкой, наказать голодом или показать, что в моем доме он человек второго сорта, этот человек для меня исчезает сразу. Неважно, кто это — соседка, знакомая или твоя родная мать. Второго шанса в таких вещах не будет.
— Я понял, Алин, — тихо сказал Дмитрий. — Правда понял. И я с тобой. На твоей стороне.
Он поднялся с дивана, подошел ближе и осторожно обнял ее за плечи, словно боялся, что она отстранится. Алина не вырвалась, но и не прижалась к нему в ответ. Просто стояла прямо, неподвижно, позволяя ему держать руки на своих плечах. Доверие — слишком хрупкая вещь. Оно не возвращается за один разговор, даже если в этом разговоре наконец прозвучали правильные слова. Понадобится время, много времени, чтобы трещина начала затягиваться. И еще неизвестно, затянется ли она до конца.
Позже, уже ночью, Алина лежала в постели и слушала ровное дыхание уснувшего мужа. Сон к ней не шел. Перед глазами снова вставал деревенский дом, теплый свет на крыльце, натруженные ладони Ольги Викторовны, запах травяного чая и спокойное лицо Кирилла, уснувшего в чужой, но такой надежной кровати.
Завтра начнется новый день. Она поедет на работу, вечером зайдет в магазин и купит Кириллу ту самую настольную игру про пиратов, о которой он давно просил. А в пятницу после смены снова сядет за руль и отправится в деревню. Они будут сидеть на веранде, пить чай с чабрецом, смеяться и играть в пиратов вместе с Андреем Павловичем.