Марина спрятала телефон в карман и направилась в бытовку — включать чайник.
К вечеру Дмитрий стал непривычно немногословным. Марина не стала допытываться: почти наверняка Елена Константиновна уже успела ему позвонить и изложить свою версию разговора. Полина тем временем весело рассказывала про школу, про какую-то Машу, которая принесла блестящий карандаш, и Марина слушала, улыбалась, задавала вопросы. Жизнь продолжалась — тесная, неуютная, промозглая, но всё-таки жизнь.
Ноябрь пришёл сразу с серьёзными холодами. Мороз ударил за одну ночь: земля схватилась коркой, и Дмитрий утром тихо выругался, заметив, что вода в уличном шланге подмёрзла. Канализационную трубу он всё же успел протянуть — пусть не полностью, но основную часть сделал. Теперь все наружные работы фактически останавливались до весны.
Обогреватель в бытовке гудел без перерыва, на максимуме. Платёж за электричество вырос почти в два раза. Марина смотрела на цифры в приложении банка и прикидывала: если всё пойдёт так же, их сорок две тысячи гривен к марту легко превратятся в двадцать, а то и меньше.
В середине ноября ей позвонила Валерия — сестра Дмитрия. Марина ответила, хотя обычно они почти не созванивались. Валерия была младше на шесть лет, жила отдельно своей жизнью, и до свадьбы между ними держалось что-то вроде ровной, вежливой дистанции.
— Марин, привет. Мама сказала, ты ей звонила.
— Звонила.
— Ты же понимаешь, у нас тоже сейчас непростой период. Мы только съехались с Андреем, у него ипотека.
Марина на мгновение замолчала.
— Валерия, я рада, что у вас всё складывается. Правда. Но речь идёт о деньгах, которые мы откладывали на дом. Три года собирали. Сейчас зима, мы живём в строительной бытовке вчетвером: я, Дмитрий, Полина и обогреватель, который не выключается ни днём ни ночью.
— Мама же сказала, что всё вернут.
— Когда именно?
— Ну… папа работу ищет.
— Валерия, твои родители взяли эти деньги в мае. На свадьбу, где гуляли двести человек и был ресторан за городом. Я не осуждаю — они вправе были устроить праздник как хотели. Но долг надо возвращать. Мы не можем сидеть и ждать, пока у всех удачно сложатся обстоятельства.
На том конце линии повисла пауза.
— Ты хочешь устроить скандал?
— Нет. Я хочу вернуть деньги. Это не одно и то же.
Валерия сбросила звонок. Минут через двадцать Дмитрий написал с работы: «Мама звонила. Говорит, ты нагрубила Валерии». Марина прочла сообщение и отвечать не стала. Уже вечером она показала мужу переписку с Ириной и спокойно пересказала, что именно сказала его сестре — почти дословно.
Дмитрий слушал молча.
— Ты права, — произнёс он наконец. — Права. И я должен был сам заняться этим ещё летом.
— Да.
— Я не смог. Мама умеет говорить так, что я мгновенно чувствую себя виноватым.
— Знаю. Я наблюдаю это уже восемь лет.
Он повернулся на бок и уставился в стену.
— И что будем делать?
— Ждём до первого февраля. Если денег не будет — идём к юристу. Сначала официальная претензия, дальше суд, если понадобится. Выписка со счёта у нас есть, дата перевода есть, сумма есть. Этого хватит, чтобы подтвердить сам факт.
— Мама этого не простит.
— Дим. Посмотри на Полину. Она спит в шапке.
Он обернулся. Полина лежала в углу под двумя одеялами, и из-под края торчала вязаная шапочка с помпоном. Марина надевала её дочке на ночь, когда обогреватель уже не справлялся с холодом, который тянуло от стены.
Дмитрий долго ничего не говорил.
— Я сам с ней поговорю, — наконец сказал он. — Не так, как раньше. Иначе.
Разговор с Еленой Константиновной Марина слышала лишь обрывками. Дмитрий вышел на улицу, но бытовка была маленькая, стены тонкие, и звук всё равно пробивался внутрь. Голос у него звучал непривычно. Не виновато, не просительно — ровно и твёрдо.
— Мама, сроки я не обсуждаю. Первое февраля. Это не просьба.
Что отвечала Елена Константиновна, Марина разобрать не смогла. Да и длился разговор недолго.
В декабре выпал первый снег. Участок накрыло белым покрывалом, фундаментные блоки исчезли под ровным слоем, и вся их стройка вдруг стала похожа на кадр из какой-то другой жизни. Полина радовалась снегу больше всех: выбежала во двор и принялась лепить непонятное сооружение, гордо называя его крепостью.
— Мам, а когда у нас будет настоящий дом?
— Весной начнём строить дальше.
— А всю зиму мы тут?
— Да, зиму — тут.
— Вера Павловна сказала, что у неё можно санки взять.
— Хорошо. Только не забудь поблагодарить.
Вера Павловна действительно стала для них чем-то вроде тихой опоры. То принесёт банку варенья, то позовёт Полину посмотреть на белку, которая повадилась прибегать к ней на крыльцо. Ничего громкого, ничего героического — обычное человеческое участие. Но именно его Марине в последние месяцы отчаянно не хватало.
Однажды вечером Вера Павловна постучала в дверь бытовки. Марина открыла и увидела соседку с термосом в руках.
— Чаю принесла. Горячего. И ещё вот что: у меня электрический конвектор лишний стоит. Коля когда-то запасной купил, так он в кладовке без дела пылится. Забирай.
— Вера Павловна, ну зачем вы…
— Затем, что у ребёнка нос ледяной. Я же вижу.
Конвектор поставили у стены, рядом с местом, где спала Полина. В тот вечер в бытовке впервые за долгое время стало по-настоящему тепло — не натужно, не еле-еле, а просто тепло, как и должно быть в доме. Полина уснула уже без шапки.
Марина сидела рядом и думала о том, что чужая пожилая соседка за один вечер сделала для них больше, чем родственники мужа за полгода. И дело было не в том, что у родни совсем не имелось денег. Деньги были — просто они ушли на ресторан, музыку, живые цветы и красивый зал. А здесь женщина достала из кладовки конвектор и принесла его без просьб, без условий, просто потому что увидела, что ребёнку холодно.
В январе случилось то, чего Марина совсем не ожидала: раздался неожиданный звонок.