— Ну конечно, — сухо отозвалась Наталья Викторовна, не дав ей договорить. — Сначала сама лезешь в темноту, а потом сидишь там и размышляешь, зачем вообще туда сунулась.
У Алины внутри неприятно кольнуло. Даже не злость поднялась — скорее та самая давняя, липкая усталость, которая всякий раз наваливалась, стоило разговору коснуться её решений.
Она снова попыталась напомнить себе, что мать говорит не из желания ранить. Наталья Викторовна боится. Боится, что дочь отдалится, исчезнет из её жизни, перестанет возвращаться домой. Боится остаться в этой квартире одна, среди своих кастрюль, банок и привычек. Но Алина всё чаще ловила себя на вопросе: почему материнский страх должен становиться расписанием её собственной жизни?
— Мам, — произнесла она негромко, стараясь не сорваться, — я ведь никуда не пропадаю. Я просто хочу жить не только так, как удобно тебе. Хочу свою жизнь. Иногда — вне этих стен. Пожалуйста, не принимай это как предательство.
Наталья Викторовна ничего не ответила. Она отвернулась к плите и принялась помешивать что-то в кастрюле, хотя в этом уже не было необходимости. Спина у неё стала жёсткой, плечи поднялись, будто на них снова легла невидимая тяжесть.
— Хорошо, — сказала она наконец глухим голосом. — Иди. Занимайся своей глиной. А я тут уж как-нибудь сама справлюсь…
Алина открыла рот, но не нашла слов. Ей хотелось и оправдаться, и попросить прощения, и подойти, обнять мать за эти напряжённые плечи. Но всё застряло где-то в горле. Она лишь торопливо сложила вещи в сумку, пробормотала: «Спасибо, мам», — и почти бесшумно вышла из квартиры, унося с собой странную смесь облегчения и мучительного чувства вины.
На улице оказалось зябко. Ветер растрепал волосы, пробрался под воротник, и Алина пошла к метро быстрее обычного, стараясь не представлять, как Наталья Викторовна остаётся одна на кухне — рядом с банками, огурцами и своей обидой, — и, наверное, снова убеждает себя, что дочь её бросает.
Артём ждал у входа в студию. Джинсы, лёгкая куртка, спокойная улыбка — и от одного его вида напряжение в груди стало отпускать.
— Всё-таки пришла, — сказал он так, словно это было маленькое чудо, а не заранее оговорённая встреча. — Я уже мысленно готовился лепить в гордом одиночестве.
Алина не удержалась и рассмеялась. Смех вышел коротким, но настоящим, и дневная тяжесть начала понемногу растворяться.
— Я и правда могла не дойти, — призналась она. — У нас дома снова включился режим «семейный долг».
— Опять огурцы? — уточнил Артём.
— Бесконечный мешок огурцов, — вздохнула она. — Главный символ моего взросления.
Он понимающе кивнул. Всех подробностей он не знал, но главное уже успел уловить: мать, которая одна поднимала дочь, привыкла жить ради неё, а теперь не умеет отпускать даже на шаг.
— Послушай, — Артём осторожно взял Алину за руку, — а может, тебе стоит просто нас познакомить? Не устраивать официальные смотрины и не представлять меня как «почти зятя». Просто показать ей человека, рядом с которым тебе хорошо. Без торжественных речей и ожиданий.
Алина тяжело выдохнула. Мысль была разумной, но она слишком хорошо знала, чем обычно заканчиваются подобные начинания.
«Аллергия на розы. Аллергия на мужчин. Аллергия на мою самостоятельность», — промелькнуло у неё в голове.
— Боюсь, она всё равно найдёт, к чему придраться, — сказала Алина. — Она всегда находит.
— Значит, я попробую её разубедить, — спокойно ответил Артём. — Или хотя бы дам понять, что я не собираюсь становиться её врагом.
И тут Алина вдруг ясно поняла: ей вовсе не нужно, чтобы он одержал победу над её матерью. Ей хотелось другого — чтобы Наталья Викторовна увидела рядом с дочерью не угрозу, а человека, с которым та действительно становится счастливее.
Знакомство решили устроить в воскресенье. Артём пришёл без цветов: Алина заранее предупредила его, что любые букеты в их доме способны вызвать не благодарность, а новую драму.