А вот для родни Кирилла, с которым Алина расписалась пять лет назад, этот участок очень быстро превратился в бесплатный пансионат за городом, где всё уже приготовлено, накрыто и оплачено кем-то другим.
У Ирины Сергеевны никогда не имелось ни собственной дачи, ни малейшей тяги к грядкам. Отработав почти всю жизнь главным бухгалтером в солидной компании, она относилась к любой работе руками с плохо скрываемым презрением и называла её занятием «для простых людей». При этом она даже хвасталась тем, что не различает, где укроп, а где петрушка, будто это было признаком особого статуса.
Когда Кирилл женился, его родители восприняли дачу сватов как невероятно удачное приобретение. Сперва они появились просто «на шашлычок». Потом визиты стали регулярными — каждые субботу и воскресенье. За все пять лет Ирина Сергеевна ни разу не привезла с собой даже самого скромного пакета продуктов, пачки печенья или чая. Каждый её приезд больше походил на прибытие важной проверяющей персоны: она неторопливо выходила из машины, устало вздыхала, окидывала участок оценивающим взглядом и тут же начинала распоряжаться.
— Кирилл, ставь мангал, я с дороги голодная.
— Алина, почему на веранде опять пыль? Я же говорила, сюда надо нормальные занавески, солнце бьёт прямо в глаза.
— Виктор Петрович, вы бы свои грядки чем-нибудь прикрыли. Честное слово, весь вид портят.
Алина долго заставляла себя молчать. Она проглатывала обиды, убеждая себя, что ради спокойствия в семье иногда лучше промолчать. Но некоторые эпизоды врезались в память так глубоко, что забыть их было невозможно.
Прошлым летом её отец в самый зной перекрывал крышу на сарае. Июльское солнце плавило воздух, рубашка у Виктора Петровича прилипла к спине, по лицу тек пот. Он торопился закончить работу до дождя и потому без передышки стучал молотком. Ирина Сергеевна в это время удобно устроилась в тени с журналом кроссвордов. Через какое-то время она раздражённо скривилась и громко, на весь участок, бросила:
— Виктор Петрович! Нельзя ли потише? От этого грохота у меня мигрень начинается. Я, между прочим, отдыхать приехала, а не на стройплощадку!
Отец ничего не ответил. Только скулы у него напряглись, и желваки заходили под кожей. Он молча слез с лестницы, убрал инструмент и ушёл в дом. В тот вечер Алина попыталась поговорить с мужем.
Ей казалось очевидным: Кирилл должен понять, насколько оскорбительно прозвучали слова его матери, и хотя бы мягко поставить её на место. Но он, к её изумлению, действительно не видел в случившемся ничего особенного.
— Алин, ну зачем ты опять накручиваешь? — говорил он, не отрывая взгляда от телевизора и недоумённо пожимая плечами. — Твои родители сами это любят. Им нравится возиться с землёй, чинить, мастерить. Для твоего отца молоток — почти продолжение руки. А моя мама всю жизнь за отчётами просидела, у неё давление, спина болит. Она здесь гостья. Разве пожилой человек не имеет права нормально отдохнуть на свежем воздухе? Тебе что, жалко?
Тогда Алина отступила. Решила, что из-за одной грубой фразы не стоит устраивать семейную войну. И именно это стало её роковой ошибкой. Эгоисты редко принимают чужую деликатность за воспитанность. Чаще они видят в ней разрешение идти дальше. И теперь это молчание обернулось тем, что посторонняя женщина распоряжалась на земле её семьи как полноправная хозяйка и без капли сожаления уничтожала то, во что были вложены силы её родителей.
— Вы выбросили кресла моего отца? — Алина сделала шаг к шезлонгу. Голос у неё дрогнул, но она заставила себя не отвести глаз. — Вы решили, что можете распоряжаться чужими вещами на участке, который вам не принадлежит?
Ирина Сергеевна приподняла брови так, будто услышала не обвинение, а нелепую дерзость. На её лице не мелькнуло ни смущения, ни раскаяния. Скорее наоборот — она выглядела искренне оскорблённой тем, что её посмели упрекнуть.
— Алина, следи за тоном! — холодно произнесла она. — Что значит «чужой участок»? Кирилл — мой сын. Значит, это и его дача. А раз его, то и моя тоже. Мы семья. И я не собираюсь терпеть здесь склад рухляди! Эти деревяшки давно пора было вынести, смотреть на них было страшно.
— Это был дубовый массив, — резко сказала Алина. — Отец сделал эти кресла сам, после инфаркта, когда заново учился держать инструмент в руках. Сейчас же звоните рабочим. Пусть возвращают всё обратно. Иначе на свалку поедут ваши розовые корыта, на которых вы тут разлеглись.
Последние слова сорвались почти криком. Всё, что годами копилось внутри — обида за мать, боль за отца, злость на чужую наглость, — вырвалось наружу горячей, обжигающей волной.
В этот момент в доме хлопнула дверь, и на крыльцо вышел Кирилл.
