Пятница к вечеру стала тяжёлой, липкой и бесконечно утомительной. Алина почти два часа тащилась в плотной пробке на выезде из города, ощущая, как от усталости наливаются свинцом ноги и неприятно тянет поясницу. Держалась она только за одну мысль: вот сейчас доберётся до дачи, переоденется в старую выцветшую футболку, заварит себе чай со смородиновыми листьями и устроится под старой антоновкой. Там всегда держалась спасительная прохлада, а воздух пах тёплой землёй, прогретой за день солнцем.
Наконец она свернула на давно знакомую грунтовку, притормозила у ворот, вытащила из машины тяжёлые сумки с продуктами и плечом толкнула калитку.
По каменной дорожке Алина успела пройти всего несколько шагов — и остановилась как вкопанная. Пакеты впивались в пальцы, больно оттягивая руки, но она будто перестала это чувствовать. Взгляд её был прикован к лужайке под яблоней.
Там было пусто. Вернее, пусто именно для Алины.
Двух добротных, массивных кресел из настоящего дуба, которые много лет стояли в тени дерева, больше не было. Вместо них на траве вызывающе алели два дешёвых пластиковых шезлонга ядовито-розового цвета, тонких, хлипких и совершенно чужих этому месту.
На одном из них, развалившись с ленивым видом и прикрыв лицо широкополой соломенной шляпой, лежала Ирина Сергеевна — свекровь Алины. Рядом на маленьком складном столике стоял запотевший стакан с холодным чаем, а возле него валялась раскрытая книга в мягкой обложке.
Заслышав скрип калитки, Ирина Сергеевна неохотно сдвинула шляпу на затылок, смерила невестку внимательным, чуть насмешливым взглядом и улыбнулась с привычным превосходством.
— О, Алиночка добралась. А мы с Кирюшей думали, ты уже ближе к ночи появишься. Пробки ведь, сама понимаешь.
Алина сглотнула. В горле словно застрял сухой колючий ком.
— Ирина Сергеевна… А кресла где? Те, что здесь стояли. Папины кресла.
Свекровь плавно поправила тёмные очки и небрежно махнула рукой с аккуратным свежим маникюром.
— Ой, Алина, ну какие ещё кресла? Этот разваливающийся хлам, слава богу, рабочие уже унесли на свалку. Я утром позвала соседских ребят, дала им двести гривен, они всё и вытащили. Я тут, между прочим, нормальное место для отдыха устраиваю. Современное. А то сидели на этих деревяшках, будто в позапрошлом веке, честное слово. После них спина вся деревянная.
У Алины от злости зазвенело в ушах.
Эта дача никогда не была для неё просто участком за городом. Это было дело всей жизни её отца, Виктора Петровича. Он купил эти заболоченные шесть соток ещё в тяжёлые девяностые. Алина до сих пор помнила, как отец после смены на заводе приходил домой, быстро переодевался и снова ехал сюда. Он собственноручно выкорчёвывал пни, возил кирпич на крыше старенького «Москвича», сам замешивал бетон под фундамент. Дом, сад, грядки — всё это стало для него не просто заботой, а смыслом.
Именно те самые, как выразилась свекровь, «разваливающиеся» кресла Виктор Петрович сделал своими руками пять лет назад, когда приходил в себя после тяжёлого инфаркта. Врачи строго запретили ему таскать тяжести, и он, чтобы не сходить с ума от безделья, увлёкся резьбой по дереву. Купил дорогие дубовые доски, неделями выводил поверхность наждаком до гладкости, покрывал яхтным лаком, вырезал на подлокотниках сложные узоры. Каждое кресло тянуло килограммов на сорок.
«Этот дуб, Алиночка, ещё нас с тобой переживёт, — говорил отец, с тихой гордостью проводя мозолистой ладонью по отполированному дереву. — Будете потом с Кириллом в старости тут сидеть».
Земля и дом по документам всё ещё принадлежали Виктору Петровичу. Родители Алины после выхода на пенсию проводили на даче почти всё лето. Отец бесконечно что-то чинил, подкрашивал, укреплял, переделывал к лучшему. Мама хлопотала в безупречных теплицах и снабжала свежими овощами не только себя с мужем, но и семью дочери. Для них эта дача была почти живым существом, которому требовались постоянная забота, труд и уважение.
