А ведь хорошего между ними было немало — куда больше, чем обид, резких слов и мелких семейных размолвок. Марина вдруг с болью подумала, что все эти годы старалась быть для Дмитрия привлекательной: не запускала себя, следила за одеждой, за лицом, почти никогда не выходила из комнаты без лёгкого макияжа. И что же? Выходило, все усилия ничего не значили. Она не могла остановить время, не могла снова стать двадцатилетней. Видимо, просто примелькалась ему, стала привычной, как мебель в доме.
Тяжёлый, тревожный полусон оборвал резкий телефонный звонок. Марина дёрнулась, нащупала мобильный и, даже не посмотрев на экран, быстро приняла вызов — лишь бы звук не разбудил детей. Номер оказался незнакомым.
— Да, слушаю, — хрипло произнесла она, ещё не до конца проснувшись.
— Здравствуйте. Дмитрий Сергеевич — ваш супруг?
— Да… А кто это?
— Вас беспокоит дежурный хирург. Ваш муж доставлен к нам после дорожно-транспортного происшествия. Операция уже проведена. Скрывать не стану, состояние тяжёлое. Утром можете подъехать, лечащий врач объяснит всё подробнее. В реанимацию вас, к сожалению, не пустят. Навестить его получится только после перевода в палату.
— Он живой? Что с ним случилось? — Марина вскочила с кровати, но в трубке уже звучали короткие гудки.
После такого уснуть было невозможно. Она ходила по квартире до рассвета, то садилась на край кровати, то снова вставала. Дождалась, пока дети уйдут в школу, и сразу поехала в больницу.
Ничего утешительного там не услышала. Врач сухо перечислил травмы: разрыв селезёнки, ребро повредило лёгкое, несколько переломов, сильная кровопотеря. Слова звучали страшно и как будто не про Дмитрия, а про чужого человека.
Дорога домой прошла в каком-то мутном оцепенении.
«Если бы он вчера не ушёл, ничего бы этого не было. Сам виноват… Но и я могла остановить. Могла вцепиться, не пустить, закричать, умолять. Не стала. Значит, и на мне вина? А та женщина, из-за которой он сорвался из дома, разве ни при чём? Господи, почему всё так?» — мысли метались, не давая вздохнуть.
Детям Марина сказала только самое необходимое: папа попал в больницу, ему сделали операцию, пока к нему никого не пускают. Как только переведут из реанимации, они обязательно поедут.
Потом она позвонила свекрови. Та примчалась почти сразу, заплаканная, растерянная, хватала Марину за руки и просила не оставлять её сына в такой беде.
— Вы знали? — Марина с трудом выдавила эти два слова.
— Я пыталась с ним говорить, — всхлипывала свекровь. — Но разве он меня слушал? Что я могла сделать? А ты… почему ты его отпустила? Почему не удержала?
— То есть виновата я? — Марина даже отступила от неё.
— Нет, нет, прости меня, я сама не понимаю, что несу. Мариночка, прости его. Ради детей. Ну с кем не случается? — женщина промокала глаза мокрым платком.
— А вы понимаете, что он фактически ушёл от нас? От меня, от детей. В момент аварии он ехал к любовнице.
Свекровь ничего не ответила, только шумно высморкалась и снова заплакала.
Марине с трудом удалось её проводить. Она понимала: перед ней мать, обезумевшая от страха за сына. В беде всегда хочется найти виноватого. Проще упрекнуть невестку — не удержала мужа, не сохранила семью, — чем признать, что собственный сын сам разрушил всё своими руками.
Через несколько дней Дмитрия перевели в обычную палату. Марина собралась ехать одна, но дети увязались следом, и отказать им она не смогла.
Дмитрий лежал почти неподвижно: весь в бинтах, с фиксирующим воротником на шее, бледный, осунувшийся. Казалось, он мог шевелить только глазами.
— Папочка! — Полина бросилась к кровати.
Марина успела перехватить дочь, чтобы та случайно не задела трубки и капельницу.
— Спасибо, что привезла детей, — едва слышно прохрипел Дмитрий.
Марина молча посмотрела на него. Ей хотелось сказать: «А мне спасибо не надо? Я ведь тоже приехала. Несмотря на всё». Но говорить это мужу Марина не стала.