Нужно было просто внести всю сумму без промедления. А для этого, по её словам, мне следовало продать свою однокомнатную студию: вырученных денег как раз хватило бы на первый взнос, а недостающую часть мы с Дмитрием закрыли бы ипотекой.
— Людмила Андреевна, я даже не знаю… — тогда я растерянно крутила в пальцах край салфетки. — Всё-таки это моё единственное жильё. Хоть какая-то защита, запасной вариант…
— Да что ты, глупышка! — она звонко рассмеялась и театрально всплеснула руками. — Квартиру оформим на меня только ради моих льгот, так налоги выйдут смешные. А завещание на Дмитрия я напишу сразу же, прямо при тебе. Артёмчик подрастает, ему ведь нужно больше места!
Моя мама, Наталья Сергеевна, человек суровый и совершенно не склонный к доверчивости, много лет проработала в банковской сфере. Когда я вечером с восторгом рассказала ей о нашем «идеальном» плане, она, кажется, чуть не получила сердечный приступ.
— Ты в своём уме?! — кричала она в трубку так громко, что динамик хрипел. — Продать своё жильё, остаться без угла и отдать деньги какой-то посторонней женщине? Какое ещё завещание? Его можно менять хоть каждую неделю, по настроению! Ты о ребёнке подумала? Об Артёме?
— Мам, ну ты опять всё выворачиваешь! — злилась я, отчаянно защищая новую родню. — Она мать моего мужа. Мы теперь одна семья. Нельзя же в каждом человеке видеть мошенника!
Мама тогда надолго замолчала. Потом тяжело выдохнула и сказала такую фразу, от которой у меня и сейчас холодеет внутри:
— Ладно. Понимаю, переубедить тебя сейчас невозможно. Но у меня есть условие. Если в эту историю идут деньги от продажи твоей квартиры, Людмила Андреевна оформляет у нотариуса договор займа. Сумма, сроки, обязанность вернуть по первому требованию — всё должно быть прописано. Если у неё чистые намерения, обычная бумага её не напугает.
Мы с мамой тогда почти разругались окончательно. Мне казалось, что она унижает людей, которые так тепло приняли меня в семью. В её требовании я видела не осторожность, а оскорбление. Но Наталья Сергеевна была непреклонна: либо договор займа, либо она сделает всё, чтобы остановить продажу через органы опеки и юридические механизмы.
И вот тут свекровь повела себя так, что я окончательно поверила ей. Она лишь мягко улыбнулась, погладила меня по щеке и без малейших возражений подписала все экземпляры документов.
— Господи, да пожалуйста! — сказала она почти весело. — Наташе так будет спокойнее? Да я хоть десять таких бумаг подпишу. Главное ведь не бумажки, а доверие, деточка. Мы же ради Артёмчика стараемся.
Оригинал договора мама забрала и положила в сейф. А я постаралась поскорее забыть об этом неприятном разговоре, решив, что всё случившееся — просто проявление её вечной подозрительности и профессиональной деформации.
Потом началась совсем другая жизнь — тяжёлая, пыльная, выматывающая. Новую квартиру нам передали в состоянии голых стен и бетонного пола. Дмитрий сначала бодро обещал сделать ремонт своими руками, но уже на третий день швырнул шпатель в угол и устало сказал:
— Слушай, Катя, давай всё-таки позовём рабочих. Я офисный сотрудник, а не штукатур. Да и Артём тут по строительной пыли носится, дышать невозможно.
Бригаду искала я. И платила тоже я — из квартальных премий, дополнительных заказов и ночных подработок. Кухня по индивидуальному проекту, дорогая сантехника, добротный паркет, хорошие межкомнатные двери, техника, свет, плитка — всё это покупалось на мои собственные заработанные деньги. Каждую накладную, каждый чек, каждый договор я складывала в толстую папку. Сказывалась привычка аудитора: документы должны быть в порядке.
Дмитрий трудился в обычной фирме, получал немного, и почти вся его зарплата уходила на ипотечный платёж. На словах это считалось нашим общим вкладом в семейное будущее. На деле же уют, ремонт, мебель и нормальная жизнь в этой квартире были оплачены мной, пока муж по вечерам неторопливо катал с сыном машинки по полу.
Первые годы Людмила Андреевна держалась тихо. Она не лезла открыто, не спорила, не показывала свои настоящие намерения. Но примерно восемь месяцев назад всё резко изменилось. Свекровь начала приходить без звонка, открывая дверь своим дубликатом ключей. Она могла внезапно появиться утром или вечером, заглянуть в кастрюли, проверить шкафы, переложить мои вещи так, будто это не наш дом, а её личная территория.
— Катенька, ну я же по документам собственница, — говорила она сладким голосом, когда я пыталась возмущаться. — Разве я не имею права посмотреть, в каком состоянии моё имущество? Заодно и за внуком присмотрю, пока ты на работе надрываешься.
Я срывалась, жаловалась Дмитрию, устраивала разговоры на повышенных тонах, но он каждый раз только раздражённо морщился и отмахивался:
— Ну это же мама, Катя.