— Значит, Наталья, ты у нас госпожа, а я все эти двадцать лет при тебе вроде прислуги жил? — заявил Дмитрий таким тоном, будто оглашал приговор. — Хочу справедливости: либо делим пополам всё, что тебе досталось до брака, либо я иду подавать на развод.
Сказано это было с удивительно торжественным выражением лица. Казалось, он не требовал долю в чужом наследстве в обычное субботнее утро, а подписывал важнейший государственный документ. Дмитрий стоял посреди кухни, сжимая в руке банку растворимого кофе, и смотрел на жену так, словно его только что лишили всех прав и отправили на каторгу.
Наталья даже головы не повернула. Она сосредоточенно, почти с профессиональной аккуратностью, оттирала от сковородки пригоревшие следы яичницы с колбасой. За окном середина мая распускалась свежей зеленью и дурманящей теплынью, но на их кухне уже собирался собственный маленький ураган.
— Димочка, ты, случайно, на балконе от чая не перегрелся? — спокойно уточнила она, подставляя сковороду под струю тёплой воды. — Какой ещё развод? Что именно пополам? Ты к той двушке, что мне от отца осталась, хоть один гвоздь прибил? Или, может, к маминой однокомнатной на окраине лично пристройку сделал?
— Мы с тобой двадцать лет официально женаты! — внушительно произнёс Дмитрий и поднял указательный палец, как какой-нибудь герой старой комедии, готовый читать лекцию о морали. — Значит, всё должно быть честно. Ипотеку за эту трёхкомнатную квартиру мы закрыли всего три месяца назад, только-только вздохнули свободно. Я всю молодость в эти стены вложил. А у тебя, между прочим, ещё два запасных аэродрома имеются. Нечестно это, Наталья. Мы семья или как?
Насчёт «семьи» Дмитрий, конечно, сказал громко. Наталье было пятьдесят два, и она обладала редким, очень полезным даром — крепким, почти несокрушимым здравым смыслом. Работая старшим администратором в большой клинике, она за день успевала насмотреться на такие проявления человеческой нелепости, что домашними выступлениями её было трудно вывести из равновесия. Но сегодня муж явно решил взять новую высоту.
Из прихожей послышались шаркающие шаги. На кухне возникла восемнадцатилетняя Полина — воплощение студенческого недосыпа и утреннего недовольства жизнью. В растянутой футболке, с кучерявым хаосом на голове, дочь молча направилась к холодильнику, будто родительский спор был фоновым шумом вроде работающего чайника.
— Мам, сыр по пятьдесят шесть гривен за сто грамм — это который можно на бутерброды? Или тот самый, который «руками не трогать, он на салат»? — хрипло спросила Полина, не до конца проснувшись.
— Для бутербродов, Полина. Тот, что предназначался на салат, вчера твой отец под сериал героически уничтожил, — ответила Наталья, вытирая руки полотенцем. — Иди умывайся. У нас тут папа внезапно юристом стал, имущество собирается перераспределять.
— Снова? — зевнула Полина и вытащила кусок сыра прямо пальцами. — Пап, ну серьёзно? В прошлый раз ты хотел судиться с соседом из-за гаража, потому что от него тень падает на нашу смородину. Может, уже хватит?
— Полина, не вмешивайся во взрослые вопросы! — строго оборвал её Дмитрий, хотя грозности ему откровенно не хватало. Майка без рукавов и цветастые шорты плохо сочетались с образом сурового защитника семейной справедливости. — Это дело принципа. И, между прочим, вопрос равновесия в семье.
Полина забрала сыр и скрылась в своей комнате, оставив родителей разбираться с этим самым «равновесием» наедине.
Наталья опустилась на стул, подперла щеку ладонью и внимательно посмотрела на мужа. Двадцать лет назад Дмитрий был кудрявым романтиком с гитарой, потёртым рюкзаком и одной сменной футболкой. Тогда Наталья влюбилась без памяти, наперекор предупреждениям покойной матери, которая уверяла, что «этот музыкант разве что струны перебирать умеет, а гвоздь в стену будет силой мысли загонять».
Мать, как выяснилось, ошиблась лишь частично. Гвозди Дмитрий со временем всё-таки освоил, но страсть к лёгким деньгам, широким замыслам и планам в духе «вот сейчас как разбогатеем» в нём так и не исчезла. Ипотечную трёхкомнатную квартиру они тянули вдвоём, причём зарплата Натальи почти полностью уходила на досрочные платежи, а доход Дмитрия растворялся в «текущих нуждах». Под этими нуждами муж спокойно подразумевал новые диски для их старенького седана, снасти и рыбацкие выезды с приятелями.
— Хорошо, борец за справедливость, — ровно сказала Наталья. — Давай разберёмся по порядку. С чего вдруг такая страсть к разделу проснулась? Налог на богатство ввели, а меня забыли предупредить?
— Это не страсть к разделу, а уверенность в будущем! — Дмитрий сел напротив и с глухим стуком поставил банку кофе на клеёнку. — У тебя две квартиры есть. Одну мы сдаём, и деньги, между прочим, идут на учёбу Полины. Вторая, отцовская, просто закрыта. Там только твои фикусы разрастаются и пыль копится. А если со мной что-нибудь случится? Кто я в этом доме? Временный жилец? Трёшка оформлена на нас двоих, а если развод — мне куда идти? Под мост?
— Так ты всё-таки разводиться собрался? — Наталья чуть прищурилась. — У тебя кто-то появился, Дима? Нашёл молодую, а жилплощади под новое семейное гнездо не хватает? Ты прямо скажи, я истерику устраивать не буду. Соберу твои удочки, коробки с блёснами — и отправишься к светлому будущему.
Дмитрий заметно сник и заёрзал на табуретке.
— Да нет у меня никого, Наташ, ну что ты сразу начинаешь… Я о юридической справедливости говорю. Мужчина должен ощущать себя хозяином. Вот Николай с работы говорит: если жена недвижимость держит при себе и мужу не доверяет, значит, она его не уважает. Не видит в нём опору.
— А-а, Николай, — протянула Наталья, и в голосе её появился холодный металлический звон. — Тот самый Николай, от которого жена ушла к инструктору по вождению и даже занавески из гостиной с собой забрала? Прекрасный эксперт по семейным отношениям. Надёжный, прямо как дорогие часы с гарантией. Слушай его дальше, он тебя ещё и не к таким открытиям приведёт.
Дмитрий обиженно поджал губы и отвернулся к окну. На этом утренний раунд вроде бы закончился, но Наталья уже поняла: перед ней не минутная дурь и не случайный всплеск. В квартире запахло долгой, мелкой и утомительной бытовой войной.
Следующие три дня действительно превратились в негромкое противостояние нервов. Дмитрий сменил тактику и включил режим оскорблённого достоинства. Он перестал есть то, что готовила Наталья. Купил себе отдельный батон, пачку самых простых сосисок и с подчеркнутой независимостью варил их в маленькой кастрюльке, наполняя квартиру запахом унылого холостяцкого общежития.
— Пап, ты нормальный? — почти вежливо спросила Полина во вторник вечером, наблюдая, как отец мрачно жуёт сосиску вместе с сырым луком. — Мама плов со свининой приготовила, пахнет так, что соседи, наверное, слюной давятся. А ты сидишь и этой резиной мучаешься.
— У меня есть гордость, дочь, — высокомерно сообщил Дмитрий, не переставая жевать. — Я чужого куска не выпрашиваю. Раз уж я в этом доме никто, приживала без права на свою долю, значит, питаться за чужой счёт у меня морального права нет.
Наталья как раз проходила мимо с тазом свежевыстиранного постельного белья и только усмехнулась.
— Дима, если уж включаешь гордость, включай её полностью, — заметила она, развешивая пододеяльник на балконе. — Тогда за электричество в этом месяце платим поровну. И за интернет, где ты целыми вечерами сидишь на автомобильных форумах, тоже. И за туалетную бумагу, кстати, не забудь. Давай уже измерим твою гордость не только словами, но и граммами с гривнами.
Дмитрий поперхнулся сосиской, закашлялся, однако отвечать не стал.
Вечером Наталья устроилась на диване и перебирала квитанции. Жизнь заметно подорожала, а коммунальные платежи за три квартиры, включая наследственные, съедали ощутимую часть семейного бюджета. Та квартира, которую они сдавали, едва покрывала обучение Полины и налоги. Отцовская двушка и правда пустовала: Наталья никак не могла решиться впустить туда чужих людей. В ней ещё держался запах её детства, стояли старые книги, письменный стол отца, фикусы на подоконниках и тишина, которую она берегла как память.
И вот теперь на всё это Дмитрий вдруг раскрыл рот, будто имел на это неоспоримое право.
«Вот же умник нашёлся, — думала Наталья, медленно складывая квитанции в аккуратную стопку. — Захотел курорт справедливости за мой счёт. Ну ничего, этот сезон я ему ещё устрою».