— Юлия, выдай из кассы шестьсот гривен. Марине Павловне на такси, она ведь ко мне через весь город добиралась.
Наталья Сергеевна стояла возле администраторской стойки и уже протянула ладонь, словно денежный ящик принадлежал ей лично, а Юлия была не сотрудницей салона, а девочкой на побегушках у неё дома.
Именно в этот момент я вышла из кабинета.
— Юлия, не трогай кассу.
Обе резко посмотрели в мою сторону. Юлия, заметно успокоившись, отдёрнула руку от ящика с деньгами. Свекровь же повернулась медленно — с той самой улыбкой, которой обычно одаривают подчинённых, вдруг осмелившихся возразить.
— Это ещё что значит — не трогай? Я сказала: дай.
Салон «Латунь» я запустила три года назад. Название придумала сама, вывеску тоже заказывала лично: узкая латунная пластина с аккуратными тонкими буквами. Каждое утро её натирают до блеска, и на солнце она сияет так, будто обещает что-то надёжное и дорогое. За эти три года через мои кресла прошла, кажется, половина района. Команду я собирала по человеку, клиентскую базу растила буквально с нуля, аренду закрываю вовремя, без просрочек. Но всё это время Наталья Сергеевна ведёт себя здесь так, будто пришла не в мой бизнес, а к себе в гостиную.
— Наталья Сергеевна, касса не предназначена для оплаты такси, — произнесла я ровно. — Если хотите отправить подругу домой, оплатите поездку со своей карты.
Она щёлкнула замком сумочки. Один раз. Потом ещё. За три года я успела выучить этот звук наизусть: после него обычно начиналось представление.
— Вы слышали? — повернулась она к Марине Павловне, как раз выходившей из зала с идеально уложенными бровями. К слову, уложенными моими руками всего полчаса назад и, разумеется, бесплатно — потому что «это же мамина подруга». — Слышали, каким тоном со мной разговаривают? В салоне, который я, между прочим, подняла.
Марина Павловна сочувственно сжала губы.
Это её «я подняла» преследует меня с самого открытия. Да, свекровь однажды дала нам денег на запуск — часть суммы, когда не хватало на ремонт и первые кресла. Тогда это звучало красиво: «молодым на дело, от чистого сердца». Только потом это самое чистое сердце три года ежедневно капало мне на нервы. Моё кресло, моя касса, мои мастера — всё, по её мнению, существовало будто под её покровительством. Своих знакомых она приводила без оплаты, с витрины брала косметику «на пробу», а теперь решила, что можно просто вытянуть наличные из ящика.
— Мам, ну зачем опять начинать, — в дверях появился Игорь, мой муж.
Как обычно, он заехал ближе к обеду: привезти матери термос, отвезти её потом к парикмахеру, по дороге выслушать очередную жалобу на холодную и неблагодарную невестку.
— Шестьсот гривен, Валер, ну отдай уже. Что ты из этого делаешь?
— Вопрос не в шести сотнях, — я посмотрела на него через стойку и не отвела глаз. — Вопрос в том, что это касса салона. Из неё выдаётся зарплата мастерам и оплачиваются материалы. Не поездки маминых приятельниц.
— Слышишь, сынок? — Наталья Сергеевна всплеснула руками, и на пальцах сверкнули кольца. — Для неё собственная касса важнее матери. А кто, интересно, дал вам деньги, когда на кресла не хватало? Я дала. Кто вложился, тот и хозяйка, запомни. Так всегда было.
Игорь опустил взгляд в пол.
— Мам, перестань. Валер, ну правда, из-за такой мелочи…
И вот на этом слове — «мелочь» — мне стало окончательно понятно: на мою сторону он не встанет. Три года я сглаживала углы ради него. Не хотела в первый же год ломать ни семью, ни дело. Терпела, пока салон укрепится, пока появится возможность вернуть Наталье Сергеевне её вклад полностью — спокойно, без вечного «а кто вам помогал».
— Ладно, — сказала я.
Свекровь победно расправила плечи.
— Вот и поговорили по-человечески.
— Ладно, — повторила я и достала из кармана рабочего халата телефон. — Шестьсот гривен Марине Павловне на такси я переведу сама. Со своей личной карты. А касса останется закрытой.
Я сделала перевод прямо при них, показала Марине Павловне подтверждение на экране и убрала телефон обратно.
На секунду Наталья Сергеевна растерялась. Она явно ждала громкого скандала, а получила тихий обходной манёвр. Но растерянность быстро исчезла.
— Надо же, какая гордая. С карты она переводит. Лишь бы матери в руки не дать.
Игорь увёл её к машине, что-то негромко бормоча примирительным тоном. Юлия шумно выдохнула и виновато посмотрела на меня.
— Валерия Андреевна, простите. Я не хотела. Просто она ведь ваша свекровь… Как ей откажешь?
— Понимаю, — сказала я. — Но больше ни для неё, ни для её знакомых деньги из кассы не бери. Если снова понадобится — сразу зови меня.
Юлия кивнула. Только за эти три года салон уже успел научить сотрудников другому: мать владельца здесь сильнее любых правил.
Латунная табличка у входа поймала вечерний луч и вспыхнула золотом. По документам этот бизнес принадлежал мне. А распоряжалась в нём — она.
Поздно вечером Игорь прислал сообщение: «Мама расстроена. Говорит, ты унизила её при людях. Заедь, извинись, ладно?»
Извиниться. За то, что я не позволила взять деньги из собственной кассы.