Сколько раз он задерживался — одиннадцать.
Сколько раз уходил с телефоном в другую комнату — семь, я слышала его шаги в коридоре.
Сколько раз говорил «на работе проблемы» — четыре.
Я подсчитывала и винила себя за это.
Проклятый бухгалтер — даже предательство выкладываю в таблицу.
Но мне нужны были конкретные данные.
Данные не обманывают.
Данные — единственное, что я способна понять.
В середине февраля я обнаружила чек.
Игорь постирал джинсы в машинке, забыв проверить карманы.
Я вынула из барабана мокрый комок бумаги и развернула его.
Ювелирная мастерская «Линия» — та самая, где он когда-то заказывал моё обручальное кольцо.
Сумма — двенадцать тысяч.
Серьги.
Серьги.
Он никогда не дарил мне серьги.
Ни на день рождения, ни на восьмое марта.
Двенадцать тысяч — для нашего бюджета значительная сумма.
Не огромная, но заметная.
И он потратил её.
Молча.
Я спрятала чек в карман фартука.
Потом переложила в кошелёк.
А затем — положила в нижний ящик комода, под стопку полотенец.
Для чего?
Не знаю.
Возможно, как доказательство.
Возможно, чтобы напомнить себе, что это не вымысел.
Елена заметила. — Мам, у тебя всё в порядке? — спросила она однажды вечером, когда мы мыли посуду. — Конечно, — ответила я. — А что? — Ты какая-то другая.
Тихая.
Мне захотелось обнять её и разрыдаться.
Раскрыть всё.
Но ей шестнадцать, и это не её груз. — Просто устала, — сказала я.
Елена отвернулась к раковине.
Не поверила, но не стала спорить.
Умная девочка.
Я продолжала молчать.
Каждый день садилась напротив Игоря за ужином, подавала ему тарелку, интересовалась работой, слушала его ответы.
А внутри — считала.
Дни, сообщения, задержки.
Собирала его ложь в аккуратные столбцы, так же, как раньше систематизировала чужую дебиторскую задолженность.
И каждый вечер, когда он засыпал, я лежала рядом и думала: спроси.
Просто спроси. «Кто такая Марина?» — всего три слова.
Три простых слова.
Но я не могла.
Не из слабости.
А потому что знала: если он скажет правду — я не останусь.
Если соврёт — не смогу поверить.
В любом случае — конец.
И я откладывала этот конец, как откладывают визит к врачу, когда боль ещё терпима.
Однажды ночью Игорь повернулся во сне и положил руку мне на живот.
Тяжёлую, горячую.
Как раньше, как всегда.
Я лежала под его рукой и думала: может, я ему ещё нужна.
Может, это ошибка.
Может, «Марина» — ничего серьёзного, он одумается, и всё вернётся на круги своя.
А потом вспоминала переписку.
Чужие слова, тёплые слова — не для меня.
И рука на моём животе становилась чужой.
На работе я допускала ошибки.
Дважды за февраль пересчитывала одну и ту же ведомость, потому что цифры расплывались перед глазами.
Коллега Ольга спросила, не заболела ли я.
Я ответила — простуда.
И Ольга принесла мне чай с лимоном.
Пила его и думала: так теперь будет.
Все будут приносить мне чай и думать, что у меня простуда.
А у меня внутри — пустота размером на целую жизнь.
В конце февраля Игорь пришёл домой раньше обычного.
Он был каким-то другим — возбужденным, почти весёлым.
Снял куртку, посмотрел на меня и сказал: — Анна, я хочу тебя куда-нибудь сводить.
На годовщину.
Годовщина свадьбы — восемнадцатое марта.
Мы обычно её не отмечали.
Ужин дома, возможно, торт.
А тут — ресторан. — Куда? — спросила я. — Помнишь Каролино-Днестровский?
Я помнила.
Ещё бы не помнить.
Маленький ресторан на набережной, где семнадцать лет назад он встал на одно колено между столиками и сказал: «Анна, выходи за меня.
Я больше не могу возвращаться в пустую квартиру без тебя».
Тогда я засмеялась и сказала «да» ещё до того, как он закончил.
— Помню, — ответила я. — Я забронировал столик на восемнадцатое.
Восемь вечера.
Он улыбнулся.
И в его улыбке было что-то, чего я давно не видела.
Что-то похожее на надежду.
А у меня внутри всё оборвалось. «Каролино-Днестровский».
Зачем?
Чтобы красиво закончить?
Чтобы привезти туда, где всё начиналось, и сказать, что уходит?
Или — чтобы загладить вину, подсластить пилюлю?
Я не сомкнула глаз до утра.
Считала и пересчитывала.
Телефон.
Задержки.
Серьги за двенадцать тысяч.
Переписку. «Каролино-Днестровский».
И решила: в годовщину скажу ему всё.
Прямо там.
За тем самым столиком.
Пусть будет, что будет.
Восемнадцатое марта.
Я надела платье, которое купила три года назад на юбилей подруги.
Тёмно-синее, чуть ниже колена.
Не новое.
Я не собиралась наряжаться для человека, который покупает серьги другой женщине.
Игорь выглядел необычно.
Рубашка, которую я гладила ему на похороны свёкра, — белая, строгая.
Он располнел за последние годы — живот набрался, рубашка стала теснее в боках, — но в этот вечер казался моложе.
Или, может, я давно не смотрела на него со стороны.
В машине он молчал.
Я тоже молчала.
Только радио нудило что-то про пробки на Киеве.
— Ты красивая сегодня, — сказал он на светофоре.
Я не ответила. «Ты красивая».
Он так же пишет и ей.
Слово в слово.
Ресторан почти не изменился за эти годы.
Те же деревянные панели на стенах, те же матовые светильники, тот же вид на реку через панорамные окна.
Разве что меню подорожало, а столики расставили чуть свободнее.
