Как и всегда.
Но затем она обернулась ко мне и произнесла: – В те годы я была с Игорем.
В 1972-м.
Мне тогда было двадцать, ему – двадцать два.
Её голос звучал иначе – не командирски, без привычной хрипотцы.
Тихо.
Спокойно.
Так говорят, когда рассказывают о том, что долго болело и стало частью самого себя. – Каменец-Подольский – небольшой городок.
Там все друг друга знают.
Игорь работал на станции, мечтал поступить в медицинский институт.
Мы встречались всё лето.
За их домом рос куст чабреца, который разросся до забора.
По вечерам мы сидели на крыльце, он заваривал чай в железном чайнике, и мне казалось, что так будет всегда.
Что жизнь — это крыльцо, чай и его голос.
Больше ничего не нужно.
Она замолчала.
Я не стала её торопить.
За окном проехал автомобиль, свет фар пробежал по стене. – Осенью его забрали в армию.
Он обещал писать.
И писал.
Каждую неделю – письмо.
Я хранила их в коробке из-под печенья.
А через полгода мать сообщила, что нашла мне жениха.
Владимира.
Хорошая семья, квартира в городе, работа на заводе.
Я ответила – нет, я жду Игоря.
Мать сказала: «Ждать нечего.
Тебе уже двадцать один, он два года в армии.
Потом ещё учиться.
Ты что, хочешь до тридцати оставаться одной?» Тамара Сергеевна сложила салфетку вчетверо – привычным движением, которое я видела много раз, но только теперь поняла его смысл.
Руки ищут занятие, когда говорить сложно. – Я узнала о свадьбе за неделю.
Мать всё решила без моего участия.
Платье уже сшили.
Гостей пригласили.
Отец сказал: «Не позорь семью».
Я написала Игорю одно письмо.
Последнее.
Что выхожу замуж.
Не объяснила причины.
Мне было стыдно.
Двадцать один год, и я не умела отказывать своей матери. – А он? – Он вернулся через полтора года.
Пришёл к нашему дому в Каменце-Подольском.
Но там уже жили мы с Владимиром.
Соседка сообщила ему, что я замужем и жду ребёнка.
Алексея.
Я сглотнула.
Алексей – мой муж.
Ребёнок, из-за которого Игорь ушёл и не вернулся. – Игорь уехал в Херсон.
Женился.
От общих знакомых я слышала – жена Наталья, двое детей.
Он стал фельдшером, как и мечтал.
А я осталась с Владимиром.
Переехали сюда, я устроилась на швейную фабрику. – Вы любили его?
Владимира?
Тамара Сергеевна взглянула на меня.
Её взгляд был ясным, без привычной строгости. – Владимир был хорошим мужем.
Я уважала его.
Он ни разу не поднял на меня руку, не повысил голос.
Работал, заботился.
Но это было иначе.
Как будто живёшь в тёплом доме, но окна всегда закрыты.
Дышать можно.
Но воздуха не хватает.
Она посмотрела на чашку, стоявшую на тумбочке рядом с кроватью. – Игорь купил её на ярмарке в Каменце-Подольском.
За три дня до того, как его забрали в армию.
Васильки – потому что я любила их, рвала каждое утро на поле за домом.
Он сказал: «Когда вернусь, будем пить из неё чай на нашей кухне».
Я берегла эту чашку пятьдесят четыре года.
Скол появился в девяносто третьем – Алексей случайно задел локтем.
Ему было пять лет.
Я так на него накричала, что он неделю не разговаривал со мной.
Не понимал, почему.
Я не могла объяснить.
Я вспомнила, как раздражалась на эту чашку.
Как говорила Алексею: «Твоя мать одержима этим барахлом, пора выбросить».
Сталось отвратно. – А как Игорь оказался здесь?
В одном городе с вами? – Его жена умерла.
Восемь лет назад.
Дети выросли и разъехались.
Он переехал сюда – к армейскому другу, с которым служил.
Я не знала.
Мы не искали друг друга.
Жили в одном городе и не догадывались.
Потом я упала в подъезде на обледенелых ступеньках, и ты наняла патронажную службу. – Он знал, что идёт к вам?
Тамара Сергеевна кивнула. – Он сам рассказал мне.
На третий день, когда мы впервые нормально заговорили.
Увидел имя в заявке агентства.
Тамара Сергеевна, такой-то адрес, такой-то район.
И подумал: может, это она.
Не был уверен.
Но решил проверить. – И пришёл. – Пришёл.
Я открыла глаза – и он стоит в дверях.
Под восемьдесят, рубашка застёгнута на все пуговицы, воротник аккуратен.
А руки те же.
Ладони те же.
Я сразу их узнала.
Эти руки – первое, что я увидела, когда он протянул мне чашку в тот вечер на крыльце.
Она умолкла.
Потом сказала: – Пятьдесят четыре года я думала, что больше не увижу его.
А он пришёл менять повязку на бедре.
Она произнесла это без улыбки, но в голосе прозвучала дрожь, от которой у меня защипало в носу. – Почему вы не рассказали мне сразу? – А что бы я сказала?
Кира, этот сиделка – мой бывший возлюбленный из 1972 года?
В моём возрасте? – В любом возрасте, – ответила я.
Тамара Сергеевна посмотрела на меня так, словно видела впервые. – Ты первая, кому я всё рассказала.
За все эти годы.
Владимир не знал.
Алексей не знает.
Никто.
Я думала, что это умрёт вместе со мной, и так будет правильно. – Это было бы неправильно.
Она промолчала.
Я протянула руку и положила её ладонь на её.
Свекровь не отняла руку.
Не сказала «не надо» или «не сентиментальничай».
Просто сидела, пальцы её были холодными, журнал на коленях забыт и бесполезен, а за окном сгущалась тьма, и мартовский вечер медленно опускался на город. *** Вечером я позвонила Алексею.
Долго подбирала слова. – Мне нужно кое-что тебе рассказать.
Про маму. – Что случилось? – голос стал напряжённым. – Ничего страшного.
