Агентство направило мужчину.
Я стояла в подъезде у свекрови, смотрела на экран телефона и не могла поверить своим глазам. «Игорь Иванович, опыт работы – фельдшер, патронажный уход, рекомендации».
Мужчина.
Для Тамары Сергеевны, которая за десять лет нашего знакомства не подпускала к себе никого ближе, чем на вытянутую руку.
Я набрала номер агентства. – У вас точно нет женщин? – спросила я, стараясь сохранять спокойствие. – Все заняты до конца месяца, – ответила диспетчер. – Игорь Иванович – отличный специалист, бывший фельдшер с сорокалетним стажем.
Попробуйте, если не подойдёт – заменим.
Попробуйте.
Легко сказать.
После перелома шейки бедра Тамара Сергеевна провела три недели в больнице и успела довести до слёз двух медсестёр и одного ординатора.
Ординатору она заявила, что тот держит шприц «как первоклассник карандаш», после чего он передал её другому врачу.
А теперь ей предстояло принять в свою однокомнатную квартиру на первом этаже хрущёвки чужого мужчину, который будет помогать ей вставать, мыться и передвигаться по дому.
Алексей, мой муж и её единственный сын, находился в командировке в Одессе.
Уже третью неделю. «Кирюш, реши, пожалуйста, я тебе доверяю», – сказал он по телефону таким тоном, будто просил меня не втягивать его в эту ситуацию.
Дочь Анастасия оставалась дома с температурой.
Коллега Елена, которая и порекомендовала эту патронажную службу, сказала: «Бери, кого дают, потом разберёшься».
И я согласилась.
Он пришёл ровно в два часа.
Я открыла дверь и увидела мужчину под восемьдесят – высокого, с прямой спиной и крупными, сухими ладонями, которые он сразу протянул для рукопожатия.
Пальцы у него были длинные и почти в полтора раза шире моих.
Рубашка была застёгнута на все пуговицы, воротник аккуратный, без единой складки.
Как будто он шел не к лежачей пенсионерке, а на приём к главному врачу. – Игорь Иванович, – представился он.
Голос был ровный, тихий.
Без суеты. – Кира.
Невестка Тамары Сергеевны.
Он кивнул в ответ.
Тщательно вытер подошвы о коврик – дважды.
Снял куртку, повесил её на крючок.
Все движения были точными и отработанными, как будто он выполнял их тысячу раз.
Я провела его по коридору, где стоял запах лекарств и старой мебели.
Квартира Тамары Сергеевны была устроена раз и навсегда: каждая вещь находилась на своём месте, и беда тому, кто осмелится что-то передвинуть.
Фарфоровая статуэтка балерины на комоде занимала строго центральное место – однажды я сдвинула её, протирая пыль, и услышала такой монолог, что запомнила навсегда.
На кухонном столе стояла чашка с нарисованными васильками и сколом на ручке – свекровь пила только из неё и не разрешала выбросить.
Я дважды порезалась об этот скол и каждый раз говорила Алексею: «Зачем ей эта рухлядь?» – Тамара Сергеевна, – позвала я её из дверного проёма. – К вам пришли.
Из патронажной службы.
Свекровь лежала на кровати, подбородок слегка приподнят, спина оставалась прямой даже в лежачем положении.
Ей было за семьдесят, был перелом, три недели в больнице – но взгляд сохранял такой вид, будто она проводит планёрку для подчинённых на швейной фабрике.
Она работала мастером на швейной фабрике тридцать лет, и голос у неё остался оттуда – низкий, хрипловатый, каждое слово звучало как приговор. – Я же просила женщину, – сказала она мне.
Не его.
Мне. – Свободных не было.
Игорь Иванович – бывший фельдшер с большим опытом.
Тамара Сергеевна перевела взгляд на него.
Я ожидала взрыва.
Требований убрать этого человека.
Ультиматумов.
Всего того, к чему давно привыкла.
Свекровь однажды отправила обратно мастера по стиральным машинам, потому что тот вошёл в обуви.
Однажды не разговаривала со мной три дня, потому что я положила сахар не в ту сахарницу.
Но на этот раз она лишь побледнела.
Сжала край одеяла.
Повернулась к стене. – Ладно, – тихо согласилась она. – Пусть будет.
Я даже не сразу осознала, что произошло. «Ладно»? «Пусть»?
Без единого замечания?
Но спорить с удачей не стала.
Показала Игорю Ивановичу кухню, ванную, рассказала расписание приёма лекарств.
Он внимательно слушал, кивал и записывал в маленький блокнот.
Без лишних вопросов.
Руки двигались уверенно – он открыл аптечку, разложил таблетки по часам, проверил срок годности каждой упаковки.
Поправил подушку под ногой Тамары Сергеевны привычным движением, от которого она вздрогнула, но промолчала. – Я буду приходить к девяти и уходить в шесть, – сообщил он. – Если потребуется остаться на ночь – скажите. – Пока не нужно.
Спасибо.
Я уехала домой с ощущением, что что-то не так.
Но объяснила это усталостью.
Последние три недели я металась между больницей, работой, Анастасией и ипотекой.
Плечи ныли – я сутулилась так, будто несла на себе весь дом.
На самом деле так и было. *** Через три дня после работы я заехала к свекрови.
Руки были покрасневшими от стирки – Анастасия выздоровела, но за время её болезни накопилось столько белья, что я не успевала с ним справиться.
Тамара Сергеевна сидела в кресле.
Не лежала.
Именно сидела. – Игорь Иванович помог ей пересесть, – сказала она, встретив мой взгляд.
В её голосе не было привычного «и что ты так смотришь».
Я заметила, что свекровь была аккуратно причёсанa.
Не просто собрала волосы, а бережно заколола их заколкой с перламутровой вставкой, как в те времена, когда ещё выходила из дома.
И ещё – на тумбочке лежало зеркальце, которого я не видела шесть лет.
С тех пор, как умер Владимир, свекровь спрятала его в ящик и больше не доставала. – Как он?
Не обижает? – спросила я. – Нормально.
Руки – правильные.
Для Тамары Сергеевны это был комплимент, сравнимый с государственной наградой.
За десять лет она ни разу не сказала ничего подобного ни об одном человеке.
Включая собственного сына.
Я прошла на кухню и обнаружила порядок.
Не мой привычный «потом разберу», а настоящий – чистая раковина, вытертый стол, полотенца сложены ровной стопкой.
И запах.
На плите стоял чайник, рядом – жестяная банка с чем-то сухим и пряным. – Что это? – спросила я, открывая крышку.
Пахло землёй и летом одновременно. – Чабрец, – ответил Игорь Иванович.
Он появился в дверях кухни с подносом, на котором лежала сложенная салфетка. – Тамара Сергеевна попросила.
Я посмотрела на него, потом на банку.
Свекровь всегда пила только крепкий чёрный чай без сахара.
Никаких добавок.
Никогда.
Я однажды предложила ей ромашковый – она посмотрела на меня так, будто я предложила яд. – Она сама попросила? – Да.
Я хотела уточнить, но свекровь позвала из комнаты.
Голос изменился – это была не команда, а просто просьба.
Я даже оглянулась, как будто могла ослышаться. – Кира, принеси мне очки.
На полке, в коричневом футляре.
Не «подай», не «почему до сих пор не принесла».
Просто – принеси.
Пожалуйста.
Она не произнесла слово «пожалуйста», но оно звучало между строк, и это было так необычно, что у меня перехватило дыхание.
Когда я вернулась на кухню за сумкой, Игорь Иванович мыл чашку с васильками.
Ту самую, со сколом.
Он держал её обеими руками, осторожно, словно это было не фаянсовое изделие, а что-то хрупкое и ценное.
Провёл пальцем по васильку на боку.
Поставил на полку.
Аккуратно выровнял ручку вправо. – Красивая чашка, – тихо произнёс он.
И вышел.
Я стояла, думая: почему он так на неё смотрел?
Обычная чашка, старая, с трещиной на дне.
Я десять раз предлагала свекрови купить новую – всё было бесполезно.
По дороге домой позвонил Алексей. – Ну как мама? – Странно. – Что значит? – В прямом смысле.
Она причёсывается, просит чай с чабрецом и не ругается.
За три дня – ни одного скандала.
Ни одного.
Алексей промолчал. – Может, таблетки хорошие?
Я не стала объяснять.
Таблетки от перелома не меняют характер.
Через пять дней ситуация стала ещё более необычной.
Я приезжала через день, привозила продукты и забирала бельё.
