— Подожди… Четырнадцать лет вместе! А Кирилл? Ты о нём подумала? Что он скажет?
— Кириллу уже двадцать два, — спокойно ответила я. — Он не ребёнок. Разберётся.
Я защёлкнула замки на чемодане и сняла его с кровати. Колёсики негромко ударились о пол.
Андрей замер в дверном проёме. Чтобы выйти, мне надо было пройти совсем рядом с ним. Я остановилась почти вплотную и посмотрела ему прямо в лицо. Растерянность, страх, паника — всё это там было. А вот раскаяния я не увидела. Он ужасался не тому, что сделал мне больно. Его пугало, что теперь рухнет его привычная жизнь.
— Пропусти, пожалуйста, — сказала я.
Он отошёл в сторону.
Я прошла по коридору к входной двери, обулась, набросила куртку.
— Ирина! — донёсся его голос из спальни. — Ты сейчас совершаешь глупость! Потом сама пожалеешь!
Я открыла дверь, вышла на лестничную площадку и тихо прикрыла её за собой. В подъезде тянуло чужим ужином: где-то сверху жарили рыбу.
Я стояла возле лифта с чемоданом и ждала. Левая рука казалась странно пустой. Палец был лёгким, будто не своим. Четырнадцать лет кольцо было частью меня, а теперь на его месте осталось ощущение пробела — словно на знакомой карте вдруг исчез дом, в котором ты прожила полжизни.
Я ведь могла остаться. Могла выставить его за дверь. Квартира была нашей общей, купленной в браке, и у меня имелось такое же право на неё, как у него. Но я не хотела ночевать в той спальне. Не хотела ставить чайник на кухне, где он сидел напротив и просил «не устраивать сцен». Не хотела ходить по коридорам, по которым он возвращался ко мне после неё.
Может быть, кто-то назвал бы мой поступок неразумным. Возможно, практичнее было бы остаться и заставить уйти его. Но в тот момент я выбрала не практичность. Я выбрала себя.
Лифт наконец приехал. Я вошла, нажала кнопку первого этажа, и двери сомкнулись.
Только тогда я смогла выдохнуть. Глубоко, до боли в груди. Так, будто последние три месяца я вообще не дышала.
На улице было по-июньски тепло. Я вызвала такси до маминой квартиры — она жила в другом конце города. Пока машина ехала, я набрала Кирилла.
— Мам? — он сразу насторожился. — Что случилось?
— Я ушла от отца, — сказала я. — Всё расскажу, когда увидимся. Не переживай. Со мной всё нормально.
— Мам, стой, я сейчас приеду!
— Не надо. Я еду к бабушке. Завтра поговорим.
Он начал что-то возражать, но я не дала разговору затянуться и отключилась. Подъехало такси. Я села на заднее сиденье, поставила чемодан рядом и назвала адрес.
За стеклом медленно плыли знакомые улицы. Наш район. Магазин, где мы столько лет покупали хлеб. Детская площадка, на которой Кирилл когда-то раскачивался до визга. Салон красоты на первом этаже нашего дома — та самая витрина, за которой когда-то стояла Оксана с ножницами в руках и приветливой улыбкой.
Я отвернулась.
Минуло шесть недель.
Я сняла однокомнатную квартиру недалеко от работы. Небольшую, с видом на парковку, с чужим диваном, скрипучим полом и шкафом, который пах старым деревом. Зато там было тихо. И главное — это было моё пространство.
Заявление на развод я подала в понедельник, как и сказала. На первое заседание Андрей пришёл осунувшийся, заметно похудевший, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на меня так, словно всё ещё надеялся: сейчас я дрогну, передумаю, скажу, что погорячилась.
Я не передумала.
Оксана исчезла почти сразу. Салон на первом этаже закрылся через неделю после того вечера. На двери появилось объявление об аренде помещения — и всё. Лариса потом рассказала, что никакой беременности, скорее всего, и не было. Оксана уехала из города, не оставив ни адреса, ни следов, ни долгов. Двое других «будущих отцов», видимо, тоже узнали правду. Женщина, которая три года приходила ко мне на кухню с пирожными, смеялась, пила мой чай и изображала подругу, оказалась обычной мошенницей.
Андрей звонит каждый день. Бывает, по два раза. Я не отвечаю. Он пишет длинные сообщения: с извинениями, обещаниями, воспоминаниями о наших поездках, праздниках, смешных семейных историях. Я открываю, читаю первые пару слов и закрываю. Не потому, что меня трясёт от злости. Нет. Просто всему этому уже нет места. Поздно.
Кирилл приехал ко мне на следующий день после моего ухода. Сел рядом, долго молчал — минут десять, не меньше. Потом тихо сказал:
— Мам, ты всё правильно сделала.
Но по его голосу я поняла, как ему тяжело. Отец остаётся отцом, даже если он поступил так.
Квартиру мы будем делить через суд. Адвокат сказал, что процесс может растянуться месяца на три-четыре. Я не собираюсь требовать лишнего. Половина принадлежит мне — и эту половину я не отдам.
Вчера от Андрея пришло сообщение: «Это ты разрушила нашу семью».
Я прочитала и просто убрала телефон.
Четырнадцать лет брака. Почти шестьдесят девять тысяч гривен, потраченных на чужую женщину. Четырнадцать вечеров, когда он возвращался от неё и ложился рядом со мной. И после всего этого семью, выходит, разрушила я.
Обручальное кольцо, наверное, до сих пор лежит на тумбочке. На той самой салфетке. Он ни разу не написал, что убрал его.
Квартиру можно разделить через суд. А вот четырнадцать лет — как их поделить? И есть ли смысл спасать того, кто однажды уже предал тебя?