Андрей опустился на стул напротив меня, сложил руки на кухонном столе и глубоко вдохнул, словно собирался нырнуть. Я успела заметить, как он готовился к своей речи: губы едва двигались, пока он шёл из коридора на кухню, будто он прогонял выученные фразы про себя. Четырнадцать лет брака — срок достаточный, чтобы понимать человека без объяснений. Я уже знала, что сейчас услышу.
— Ирина, — начал он осторожно. — Мне надо тебе кое в чём признаться. Только давай без скандалов, хорошо?
Я поставила чайник, нажала кнопку и спокойно повернулась к нему.
— Говори.
Он провёл ладонью по поредевшим волосам у виска. Эта привычка появилась у него лет пять назад, когда залысина стала слишком заметной, чтобы делать вид, будто её нет. Затем пальцы сами нашли обручальное кольцо, и Андрей принялся нервно прокручивать его туда-сюда.
— Я ухожу, — выдавил он. — К Оксане. Она беременна. От меня.
Повисла тишина.
Он ждал моей реакции. Это читалось на его лице: напряжённом, застывшем, будто перед ударом. Наверное, мысленно он уже видел слёзы, крик, разбитую чашку или тарелку, летящую в стену. Думаю, он не один день собирался с духом, представляя именно такой финал.
А я вдруг рассмеялась.
Не истерично и не со злостью. Просто засмеялась так, как смеются над старым анекдотом, когда развязку знаешь заранее, но всё равно смешно. Особенно потому, что рассказчик сам не понимает, в какой нелепой истории оказался.
Андрей растерялся. Он перестал крутить кольцо и уставился на меня так, будто я нарушила заранее утверждённый сценарий. Он был готов ко всему, кроме смеха.
— Ты чего? — спросил он глухо.
Я вынула из кармана халата телефон, открыла папку со скриншотами. Создала её три дня назад и аккуратно перенесла туда всё, что переслала мне Лариса, соседка с четвёртого этажа.
— Посмотри, — сказала я и протянула ему экран.
Там была переписка Оксаны сразу с тремя мужчинами. Три отдельных чата. Три почти одинаковых сообщения, отправленных с разницей в пару дней: «Малыш, я жду нашего ребёнка». И три разных мужских имени. Андрей оказался одним из этих троих.
Он взял телефон. Читал молча. Я смотрела, как по лицу у него одна эмоция сменяет другую. Сначала — непонимание, брови поползли вверх. Потом — узнавание: он увидел свой диалог, свои слова, свои ответы. А затем дошёл до остальных переписок. Другие имена. Те же фразы.
— Дальше листай, — спокойно подсказала я.
Он провёл пальцем по экрану. На следующем снимке Оксана писала кому-то, сохранённому как «Светланка»: «Главное — чтобы квартиру переписал до родов. Потом разберёмся».
Андрей побледнел мгновенно. Телефон он положил на стол так резко, словно тот был раскалённым.
— Откуда это? — голос у него сорвался и стал почти чужим.
— От людей, — ответила я. — Неважно откуда. Важно другое: у твоей Оксаны сразу три “будущих отца”. Ты — просто один из них. И каждому она рассказала одну и ту же сказку про ребёнка.
Он ничего не сказал. Только снова принялся теребить кольцо — быстро, судорожно, будто перебирал чётки.
Я выключила чайник. Заварила себе чай без спешки: достала кружку, бросила пакетик, налила кипяток. Лишь после этого села напротив него.
— Ирина, — тихо произнёс Андрей. — Давай забудем. Я никуда не уйду. Просто сделаем вид, что ничего не было.
Я сделала глоток. Чай оказался слишком горячим и обжёг язык, но я даже не поморщилась.
— Нет, — сказала я. — Ничего мы забывать не будем.
Оксана вошла в нашу жизнь три года назад.
Она устроилась работать парикмахером в салон на первом этаже нашего дома. Женщина яркая, шумная, всегда окружённая плотным шлейфом сладких духов — тяжёлых, цветочных, таких, что запах держался в комнате ещё долго после её ухода. Я начала стричься у неё: удобно же, никуда ехать не надо. Раз в месяц, иногда два.
Потом Оксана стала заглядывать к нам «на чай». Поначалу редко — раз в две недели, может, чуть чаще. Потом визиты сделались привычными и почти еженедельными. Тогда я не увидела в этом ничего опасного. Думала: одинокая женщина, чуть за тридцать, приехала из Полтавы, родни рядом нет, подруг толком тоже. Человеку просто хочется поговорить.
Но постепенно я начала замечать детали.
Оксана садилась не напротив меня, а поближе к Андрею. Над его шутками смеялась так восторженно, будто перед ней выступал известный комик. Когда подавала чашку, будто случайно касалась его плеча. По любому пустяку спрашивала именно его мнение: «Андрей, а ты как считаешь?», «Андрей, а что бы ты выбрал?» По отдельности всё это выглядело мелочами, на которые смешно обращать внимание. Но вместе они складывались в слишком ясную картину. А я, как картограф, привыкла видеть не отдельные линии, а весь рисунок сразу.
Однажды я сказала ему прямо, без намёков и обходных фраз:
— Она за тобой ухаживает. Ты правда этого не замечаешь?
Андрей посмотрел на меня так, словно я сказала полную нелепость.
— Ирина, у тебя паранойя, — бросил он тогда. — Нормальная женщина. Одинокая. Ей просто общения не хватает.
Паранойя. Именно это слово он выбрал. Я запомнила его очень хорошо. Тогда я промолчала, потому что предъявить мне было нечего: никаких доказательств, только внутреннее чувство. А чувство в споре с мужем почти ничего не значит.
После того разговора я больше не возвращалась к этой теме.