И Александра, который подстригался самостоятельно. – Вы вправе обратиться в суд.
Я сама удивилась, откуда взялись эти слова.
Я бухгалтер.
Я веду учёт дебета и кредита.
Я никогда не вступала в споры.
Но сейчас за моей спиной сидел мальчик, который самостоятельно стригся и вставал в шесть тридцать, и девочка, которая за двое суток произнесла всего одно слово.
И я стояла между ними и дверью.
Сергей ударил ладонью по двери.
Один раз.
Глухо. – Я вернусь.
С полицией. – Приходите.
Я покажу документы.
Я слышала, как он ещё минуту стоял за дверью.
Может, две.
Затем тяжелые шаги.
Вниз по лестнице.
Дверь подъезда захлопнулась.
Я опустила руку на цепочку.
Ту самую, которую Тамара повесила после той ночи двадцать третьего ноября.
Цепочка была на месте.
Я не открыла.
Обернулась.
Александр стоял в дверях кухни.
Смотрел на меня. – Он ушёл? – спросил он. – Ушёл. – Вы не открыли? – Нет.
Он кивнул.
Один раз.
И вернулся к рисованию.
Ровные дома, ровные окна, ровные двери.
С замками.
Вечером я позвонила Наталье Васильевне.
Рассказала ей про Сергея.
Она выдохнула: – Я так и знала.
Позвони участковому.
У меня есть его номер.
Я уже писала заявление в двадцать третьем – оно в деле.
Я позвонила.
Участковый записал, спросил, есть ли документы.
Я ответила – есть, судебное решение, дети с матерью, мать оставила их мне по письменной просьбе.
Он сказал: «Пока решение суда не изменено – отец не вправе забирать детей без согласия матери.
Если будет давить – звоните, приедем.» Я положила трубку и вдруг осознала: впервые за долгие годы у меня появилось настоящее дело.
Не чужие цифры в таблице – а живое, настоящее дело.
Двое детей за стеной.
Кастрюля с супом на плите.
Замок на двери.
Я не мать.
Не родственница.
Не опекун.
Но эти двое теперь – мои.
И я никуда не уйду. *** Понедельник.
Шесть тридцать утра.
Будильник Александра зазвонил – я услышала из кухни, где уснула за столом, положив голову на руки.
Вскочила, побежала выключать.
Александр уже сидел в кровати, тер глаза. – Не надо, – сказала я. – Спи.
Я разбуду, когда каша будет готова.
Он посмотрел на меня – с недоверием, как смотрят на взрослых, которые обещают, а потом забывают.
Но лёг.
Я приготовила кашу.
Овсянку, как и вчера.
Нарезала яблоко – так, как это делал Александр: тонкими дольками на доске.
Поставила тарелки.
Три тарелки.
Три чашки.
Три ложки.
Марина проснулась сама.
Пришла на кухню в пижаме, с варежкой в руке.
Красная шерсть мелькнула в её пальцах.
Она села за стол, посмотрела на кашу и вдруг сказала: – Мама тоже так режет.
Дольками.
Второе слово за три дня.
Я кивнула и молчала, потому что голос не слушался.
Александр пришёл через десять минут.
Одетый, причёсанный – самостоятельно.
Сел, взял ложку.
Ел молча.
Потом поднял голову и сказал: – Мне сегодня в школу.
Марину можно не вести в сад – мама сказала, что на этой неделе не нужно.
Он знал расписание.
Знал, когда водить сестру в сад, а когда нет.
Знал всё, что должна знать мать, – потому что мать подготовила его на случай, если её не станет рядом.
Я отвела Александра в школу.
Шли пешком – пятнадцать минут.
Он показывал путь, рассказывал, где магазин и аптека.
У перекрёстка схватил мою руку и резко отдернул – мимо промчалась машина, я не заметила. – Тут всегда так ездят, – сказал серьёзно. – Мама говорила – сначала смотри, потом иди.
Мама говорила.
Мама готовила его ко всему.
К магазину, к перекрёстку, к жизни без неё.
На углу он остановился и сказал: – Дальше я сам.
Тут все видят.
Он стеснялся.
Девять лет, рюкзак больше него, неровная стрижка – и он смущался, что его провожают до школы.
Я кивнула. – Сашка. – Да? – Я заберу тебя после уроков.
Он посмотрел на меня – долго, оценивая.
Потом сказал: – Хорошо.
И пошёл.
Шаг широкий, тяжёлый, не по возрасту.
Рюкзак болтался на спине.
Мы с Мариной вернулись домой.
Я мыла посуду, Марина сидела на табуретке и крутила варежку.
И тут – телефон.
Сообщение.
Тамара.
Я вытерла руки, взяла телефон.
Руки дрожали – пальцы короткие, широкие, ногти ровно подпилены, руки бухгалтера, привыкшие считать, а не трястись.
Одно сообщение.
Три строчки. «Я в клинике.
Лечусь.
Спасибо.» И фотография.
Ладонь.
На ладони – красная варежка.
Вторая.
Парная.
Та, которую Тамара забрала себе.
Я посмотрела на Марину.
Она возилась со своей варежкой – мяла, гладила, прикладывала к щеке. – Мари, – сказала я. – Мама прислала привет.
Показала ей фото.
Марина взяла телефон обеими руками, поднесла к лицу.
Долго смотрела.
Потом прижала свою варежку к экрану – красное к красному, словно замкнула цепь. – Пара, – сказала она.
Третье слово.
Я набрала ответ: «Мы ждём.
Сколько нужно – столько ждём.» Отправила.
Две синие галочки.
Прочитано.
Хлорка выветрилась.
Квартира пахла кашей и детским шампунем.
На полке в прихожей, рядом с ботинками Александра, лежала красная варежка.
Одна.
Место для второй – ждало.
Я достала из верхнего ящика комода документы, положила в сумку и поехала в опеку.
Дорога займёт сорок минут.
К двум я вернусь – и заберу Александра из школы.
Как и обещала.
