Такой платеж — двадцать семь тысяч триста шестьдесят гривен в месяц — Дмитрий сам не выдерживал. И, если честно, никогда бы не выдержал. Просто раньше никто не раскладывал эту арифметику вслух.
— Марин, ну квартира же и твоя тоже, — звонил он ей. — Ты должна участвовать.
— Должна, — спокойно отвечала она. — И начну сразу после того, как ты вернешь свою половину за восемь месяцев. Девяносто шесть тысяч гривен. Реквизиты у тебя есть, они не менялись.
После этого в трубке обычно наступала тишина, а потом Дмитрий сбрасывал вызов.
Следующей попыткой стала Светлана Олеговна. Она отправилась к Валерии — разговаривать о продаже квартиры в Сумах.
— Мам, ты вообще соображаешь, что говоришь? — возмутилась Валерия. — Ты же сама всю жизнь повторяла, что это жилье потом останется мне. У меня Кирилл, между прочим. Мне куда, под подъезд? Ты Марине годами внушала, что старшим надо уступать. Вот теперь и поживи у Димы. Тем более он тебе большую комнату выделил.
Марина узнала об этом не от Дмитрия и не от свекрови. Пересказала соседка с четвертого этажа — та самая, у которой когда-то стояла сушилка. Рассказала обстоятельно, с паузами и нужными интонациями.
К весне наружу полезли десятки мелочей, которые раньше будто бы сами собой исчезали. Оказалось, коммунальные платежи не ждут «когда получится», их нужно закрывать до десятого числа. Страховку по ипотеке тоже нельзя забывать: раз в год ее надо продлевать, иначе банк поднимает процент. Лампочки почему-то не вкручиваются сами. Еда не возникает в холодильнике из воздуха. Светлана Олеговна в свои семьдесят четыре еще какое-то время варила супы и каши на двоих, но спустя пару месяцев у нее всерьез разболелись ноги. Тогда Дмитрий познакомился с доставкой готовой еды. Четырнадцать тысяч четыреста гривен за две недели — внезапно оказалось, что это не мелочь.
В апреле Марине позвонили с незнакомого номера.
— Марин, это я. Только не бросай трубку.
— Слушаю вас, Светлана Олеговна.
— У меня нога распухла, я почти не могу идти. Дима до восьми на работе, а Лера… — свекровь осеклась. — Мне бы до врача добраться. Такси я сама оплачу.
Марина сидела перед монитором, на котором была открыта оборотно-сальдовая ведомость.
— Записывайтесь на завтра, на пятнадцать тридцать, — сказала она после короткой паузы. — Я отпрошусь.
На следующий день она приехала, отвезла Светлану Олеговну в поликлинику, просидела в коридоре, пока та была у врача, забрала назначения, купила лекарства в аптеке, довезла ее обратно до дома и помогла подняться на пятый этаж — лифт, как назло, не работал.
У двери Светлана Олеговна задержала ее за рукав.
— Марин… Вернись, а? Я больше твои вещи трогать не буду. Честно. Я в маленькую комнату перейду.
— Нет, — ответила Марина.
— Почему?
— Потому что нет.
И начала спускаться вниз.
В мае Дмитрий приехал к ней на работу. В руках он держал хризантемы — цветы, которые Марина терпеть не могла и о которых он за двадцать семь лет так ни разу и не удосужился спросить.
— Марин, у меня уже четыре месяца просрочки, — сказал он, когда они сели в машину. — Из банка звонят через день. Еще месяц — и подадут в суд. Я узнавал.
— Ясно.
— В общем… мама уезжает в Сумы. Я договорился, Валерия освободит ей комнату. Ты возвращайся. Начнем снова платить, я поднажму, премия вроде должна быть. И на Шацкие озера съездим, как хотели. Мужики говорят, летом там отлично.
Марина смотрела не на него, а на серую стену торгового центра напротив.
— Дим, а если бы не было просрочки? — спросила она. — Если бы платежи как-то закрывались сами собой, ты бы приехал?
Он промолчал секунды три. Хотя ей хватило бы и двух.
— Марин, ну зачем ты так вопрос ставишь?
— Потому что это и есть главный вопрос. От тебя нужна была одна фраза. Всего одна: «Мама, это квартира не только моя, но и Маринина». За девятнадцать месяцев ты так и не смог ее произнести.
— Я просто мягкий человек!
— Нет. Ты удобный. Как и я была удобной. Только я — для всех, а ты — для своей мамы.
Он еще долго говорил, что она стала жесткой, что ее, наверное, накрутила Полина, что двадцать семь лет нельзя выкинуть из жизни из-за какой-то посуды. Слова про «какую-то посуду» Марина даже не стала разбирать.
Квартиру выставили на продажу в мае, а в июне уже нашли покупателя — за пять миллионов семьсот двадцать тысяч гривен. Сделка проходила через тот же банк, поэтому ипотечный долг закрыли сразу из суммы продажи. Вместе с пенями ушло один миллион семьсот шестьдесят тысяч гривен. Остаток делили у нотариуса по соглашению: восемь тысяч гривен за удостоверение, сорок минут времени и две подписи.
Судиться Дмитрий не стал. Его собственный юрист сказал ему то же самое, что Марине раньше объясняла Елена Сергеевна, только за куда большие деньги. Еще сто шестьдесят тысяч гривен сверх ее половины Дмитрий уступил сам — «за мамину квартиру». Это, пожалуй, было единственное решение, которое он за последние два года принял без чужих подсказок.
Развели их в июле, через месяц после подачи заявления в РАГС. Полина с Мариной не поехала — сказала, что у нее смена.
Светлана Олеговна теперь живет в Сумах, в своей квартире, в маленькой комнате. Большую заняли Валерия с Кириллом. Дмитрий снимает однушку в Ровно.
Марина получила два миллиона сто сорок тысяч гривен. Добавила еще двести сорок тысяч, которые когда-то откладывала на зубы, и купила себе однокомнатную квартиру в Тернополе: тридцать два метра, старый фонд, двенадцать минут пешком до вокзала, до центра — около сорока минут на маршрутке. Торговалась две недели и сбила двадцать восемь тысяч гривен.
В сентябре она поехала во Львов на Вернисаж — просто погулять, потому что была суббота и никуда не надо было спешить. Между чугунными утюгами, старыми значками и коробками с фарфоровой мелочью она увидела чайник. Городницкий, белый, в мелкий синий цветочек. Конечно, не тот самый. Просто очень похожий.
— Триста шестьдесят гривен, — сказал продавец. — На носике маленький скол, видите?
— Вижу, — ответила Марина. — Забираю.
Дома она тщательно его вымыла и поставила на вторую полку слева. Никто не заметил, что из посуды со сколом пить — плохая примета. Никто не спросил, зачем она вообще потратила деньги на старый чайник.
Потом Марина достала из коробки те самые шторы, которые семь лет назад выбирала три вечера подряд, поставила табуретку и полезла их вешать. Полотно легло неровно.
Она спустилась, отошла к двери, прищурилась, посмотрела на окно — и снова поднялась поправлять.