— Ты почему приперлась так рано?
Светлана Олеговна застыла прямо в проеме и даже не подумала отступить в сторону.
— Я только что пол вымыла. Посиди на лестничной площадке минут десять, пусть высохнет.
— Сейчас половина девятого вечера, — устало произнесла Марина. — Я вообще-то с работы пришла.
— А я, по-твоему, на прогулке была? Проходи вдоль стены, у самого порога мокро.
Марина молча протиснулась боком, стараясь не наступить на влажные разводы.
В прихожей, на ее крючке, болтался чужой фланелевый халатик в мелкий цветочек. Ее собственные туфли почему-то оказались на балконе, аккуратно развернутые носами к стене. На тумбе лежала ровная пачка квитанций с сумским адресом.
Марине было сорок девять. Она трудилась бухгалтером в небольшой фирме в Луцке и с цифрами обращалась уверенно, почти автоматически. Но в тот вечер считать ей не захотелось. Она дошла до крошечной комнаты, опустилась на старый диван-книжку и несколько минут просто смотрела перед собой, будто стена могла объяснить, когда именно ее квартира перестала быть ее.
Семь лет назад здесь не было почти ничего. Только облезлые обои, две шаткие табуретки, доставшиеся от прежних жильцов, и коробка из-под пиццы на подоконнике.
— Посмотри, какой обзор, — говорил тогда Дмитрий, стоя посреди комнаты в одних носках. — Если голову чуть набок повернуть, можно кусочек парка разглядеть.
— Повернула, — смеялась Марина. — Вижу гаражи.
— Значит, официально считаем их парком.
В тот же период они купили нелепую люстру с подвесками. Стеклянную, помпезную, совершенно чужую для этой низкой комнаты. Стоила она четыре тысячи восемьсот гривен, и оба прекрасно понимали, что покупка безумная.
— Марин, она же кошмарная.
— Кошмарная. Берем.
И они действительно взяли. Потом еще полгода каждый раз, включая свет, оба не могли удержаться от смеха.
Квартира обошлась им в три миллиона семьсот двадцать тысяч гривен. Две комнаты, вторичное жилье, панельный дом, пятый этаж, окраина. Первый взнос составил один миллион двести тысяч гривен: один миллион сорок тысяч Марина получила после продажи маминой двухкомнатной квартиры в Полтаве — сделку оформили через полгода после похорон, — еще сто шестьдесят тысяч накопил Дмитрий. Оставшиеся два миллиона пятьсот двадцать тысяч гривен они взяли в кредит на пятнадцать лет. Ежемесячный платеж — двадцать семь тысяч триста шестьдесят гривен.
Из Полтавы Марина привезла всего три коробки. В одной были документы, во второй — семейные фотоальбомы, в третьей — мамин заварочный чайник. Фарфоровый, белый, усыпанный мелкими синими цветочками, со сколотым носиком. Мама сорок лет заваривала в нем чай и все время обещала выбросить: мол, щербатый, стыдно на стол ставить.
— Вот расплатимся с кредитом — и поедем на Свитязь, — мечтал Дмитрий, пока они ели пиццу прямо на подоконнике. — Мне ребята рассказывали: зимой там лед прозрачный, как стекло, чуть ли не дно видно.
— На Свитязь, — соглашалась Марина.
Светлана Олеговна появилась у них позапрошлой весной. Сначала — всего на три месяца, ради курса уколов.
— Марин, ну это же лечение, — убеждал Дмитрий. — Двадцать один укол, потом пауза, потом опять. В Сумах такого ей нормально не делают. Не будет же мама каждый раз трястись по два часа туда и обратно.
— Конечно, не будет, — ответила тогда Марина. — Пусть поживет у нас.
И она сказала это искренне. Светлана Олеговна ей правда нравилась: энергичная, шумная, с кастрюлей борща и бесконечными прибаутками. На их свадьбе свекровь танцевала бодрее всех гостей. Двадцать семь лет они отлично ладили — просто между ними всегда оставались восемьдесят километров.
Потом курс уколов закончился, но начались проблемы с глазами.
— Ей катаракту оперируют, — объяснял Дмитрий. — Ну месяц, ну полтора. Не отправлять же ее обратно с одним глазом.
Затем Валерия, сестра Дмитрия, развелась и вместе с сыном перебралась в сумскую квартиру. Потому что таскаться с ребенком по съемным углам — это не жизнь, а издевательство.
— И куда теперь маме? — разводил руками Дмитрий. — Там Валерия с Кириллом, две комнаты, они и вдвоем-то еле размещаются.
Потом наступила зима, а зимой переезжать неудобно. Следом пришла весна, и у Светланы Олеговны начало прыгать давление. Потом лето — жара, духота, в такую погоду разве посадишь пожилого человека в электричку?
Каждое объяснение по отдельности выглядело разумным.
Марина сложила все вместе в конце октября. Сидя за кухонным столом, она произнесла это вслух, потому что молчать уже не получалось.
— Дмитрий.
— М?
— Девятнадцать месяцев.
— Что — девятнадцать?
— Твоя мама живет у нас девятнадцать месяцев. А приехала на три.
Дмитрий поднял глаза от телефона.
— Марин, ну зачем ты сейчас это начинаешь?
— Я ничего не начинаю. Я просто называю число. Я бухгалтер, это моя профессиональная привычка.
— И что ты хочешь? Чтобы я ей чемодан выставил?
— Я пока ничего не хочу. Я говорю: девятнадцать месяцев.
Даже скандала из этого не вышло. За все эти девятнадцать месяцев не случилось ни одной громкой истории, которую можно было бы пересказать коллегам и услышать в ответ возмущенное: «Да ты что, серьезно?»
Вот, например, каша.
— Я тебе кашку сварила, — каждое утро в семь ноль пять сообщала Светлана Олеговна.
— Спасибо, я утром не завтракаю.
— Как это не завтракаешь? Желудок испортишь.
— Я так уже двадцать лет живу.
— Вот потому у тебя и цвет лица землистый.
Тарелка оставалась на столе и медленно остывала. Иногда Марина все-таки съедала эту кашу — не от голода, а потому что тарелка стояла перед ней, как немой укор.
Потом пропал кофе. Тот самый, зерновой, в красной пачке, который Марина покупала себе как крошечную радость среди будней.
— Светлана Олеговна, вы не видели мой кофе?
— Я его выбросила. Пачка открытая, значит, уже старый.
— Он был открыт всего неделю.
— От кофе давление скачет. Я тебе цикорий принесла, полезная вещь. У нас в Сумах его все берут.
Следом началась история с творогом. Тем самым, в синей упаковке, пятипроцентным, который Марина оставляла себе на ужин и знала: съест его — и день можно считать законченным. Творог исчезал с завидной регулярностью, и каждый раз находилось вполне приличное объяснение: срок годности почти вышел, запах странный, упаковка была открыта, да и вообще кто так хранит молочные продукты.
Потом ее крем обнаружился в другой корзинке в ванной и оказался израсходован наполовину.
— Я руки мазала, — совершенно спокойно сказала Светлана Олеговна. — Он же просто стоял без дела.
Но без дела он не стоял. Этот крем был дорогим: Марина купила его после долгих раздумий и берегла как маленькую личную роскошь.