— Я считаю, дочери необходим отец, — наконец выдавил Максим, уходя от прямого ответа.
Ольга Дмитриевна даже не изменилась в лице.
— Я задала другой вопрос.
— Я могу выделить ей отдельную комнату.
— В той квартире, где собираетесь жить вы и ваша новая женщина?
Максим резко покраснел и опустил глаза.
После заседания, уже в коридоре, Надежда Викторовна догнала меня и процедила сквозь зубы:
— Ты сейчас унизила Максима.
Я посмотрела на неё спокойно.
— Нет. Я всего лишь дала ему возможность произнести правду вслух.
Она подошла ближе, почти вплотную, и сказала тихо, с нажимом:
— Без нас ты не вытянeшь.
Когда-то такие слова заставили бы меня сжаться от страха. Я бы начала сомневаться, думать, как жить дальше, искать, в чём виновата сама.
Но теперь эта фраза вызвала во мне только злость.
Потому что я уже давно всё тянула сама.
Отвести Алину в сад — я.
Сидеть с ней на больничных — я.
Водить на занятия и кружки — тоже я.
Платить ипотеку в те месяцы, когда Максим три месяца подряд находился «в поиске новых проектов», — опять я.
И почему-то, когда дело дошло до квартиры, главным обиженным внезапно оказался именно он.
Вернувшись домой, я достала всё, что могла иметь значение. Выписки по ипотеке. Банковские переводы. Квитанции за ремонт. Договор, из которого было ясно видно: первоначальный взнос перечислила моя мама.
Мама сидела рядом за столом и молча гладила меня по ладони.
— Виктория, — осторожно сказала она, — может, всё-таки продать квартиру и разойтись окончательно? Каждый в свою сторону.
— Я думала об этом.
— И что решила?
— Я не хочу вырывать Алину из её комнаты, из садика, из привычного двора. Почему мы должны уходить только потому, что Максим решил сломать семью?
Мама тяжело вздохнула.
— Потому что женщинам часто легче отступить, чем бесконечно бороться.
— А я больше не могу отступать. Я слишком долго уступала.
Она посмотрела на меня и кивнула.
— Тогда борись. Я буду рядом.
И именно эти слова тогда стали для меня опорой.
Следующий удар пришёл оттуда, откуда я его совсем не ждала.
Из органов опеки.
Мне позвонили и сообщили, что на меня поступила жалоба. В обращении было написано, будто я оставляю ребёнка одну дома, привожу в квартиру посторонних мужчин, не даю отцу видеться с дочерью и вообще нахожусь в «эмоционально нестабильном состоянии».
Я сидела с телефоном у уха и несколько секунд просто не могла дышать.
— Скажите, кто это написал? — спросила я.
— Данные заявителя мы не разглашаем.
Но мне и не нужно было слышать фамилию.
Я всё поняла сразу.
Проверка оказалась недолгой. Сотрудница опеки пришла в квартиру, осмотрела комнаты, поговорила со мной, отдельно — с Алиной, потом связалась с воспитательницей в саду.
В конце она устало произнесла:
— По ребёнку и условиям проживания нарушений нет. У вас всё нормально. Но конфликт, конечно, очень тяжёлый.
Я не выдержала:
— Это свекровь подала заявление?
Женщина посмотрела на меня взглядом человека, который видел такое слишком часто.
— Я не имею права это подтверждать. Но во время разводов подобные обращения, к сожалению, не редкость.
В тот же вечер я набрала Максима.
— Ты перешёл границу.
— О чём ты вообще? — голос у него был нарочито спокойный.
— Об опеке.
На другом конце повисла пауза.
— Мама переживает за Алину.
— Твоя мама натравила на меня опеку, чтобы меня запугать.
— Если тебе скрывать нечего, почему ты так нервничаешь?
И вот в этот момент внутри меня окончательно оборвалась последняя нитка. Я больше не видела перед собой мужчину, с которым прожила восемь лет. Не видела мужа. Не видела близкого человека.
Передо мной был чужой человек, готовый давить через ребёнка.
— С этого дня я не обсуждаю с тобой ничего по телефону, — сказала я. — Только сообщения. Либо через адвоката.
— Виктория, не сходи с ума.
— Поздно, Максим. Я как раз наконец пришла в себя.
Спустя несколько месяцев суд определил место жительства Алины со мной и утвердил порядок её общения с отцом.
С квартирой, разумеется, всё не решилось одним решением. Никто не «подарил» её ни мне, ни Максиму. Бумаги оставались бумагами: у каждого была доля, ипотека числилась общей, а имущественные вопросы предстояло разбирать отдельно.
Но главное было в другом.
Суд официально подтвердил, что ребёнок проживает со мной. А значит, Максим уже не мог просто явиться, поменять замки и заявить, что теперь квартира принадлежит ему, как он, видимо, мечтал.
После заседания Надежда Викторовна устроила спектакль прямо у здания суда.
— Ты сломала жизнь моему сыну! — выкрикнула она.
Я остановилась и посмотрела на неё.
— Нет. Он сам ушёл из семьи.
— Он имеет право быть счастливым!
— И я тоже.
Она вдруг замолчала.
Похоже, такая мысль ей раньше даже не приходила в голову.
Но Максим не остановился. Ещё несколько месяцев он пытался давить на меня то жалостью, то обвинениями, то угрозами.
Сначала писал:
«Давай продадим квартиру. Ты всё равно одна не справишься».
Потом:
«Алина вырастет и поймёт, что это ты лишила её полноценной семьи».
А однажды пришло сообщение:
«Кристина беременна. Нам нужно жильё».
На этих словах я задержалась взглядом дольше обычного.
Вот и весь ответ.
Вот почему они так торопились.
Новой семье Максима требовалась квартира.
Моя квартира.
Дом моей дочери.
Я написала коротко:
«Поздравляю. Жилищные вопросы решай без моего участия».
После этого мы всё же вышли на соглашение. Не быстро. Не спокойно. Через адвокатов, подсчёты, споры, бесконечные сообщения и нервы, которые казались уже натянутыми до предела.
Мама помогла мне частью суммы. Остальное я оформила в кредит и рефинансировала ипотеку на своё имя.