Иван стоял у окна, словно приросший к полу.
Его сердце внезапно остановилось, дыхание замерло.
За стеклом, под тусклым светом вечернего неба, в доме горел свет.
Но это был не привычный яркий свет.
Он казался странным, мягким, словно лампа, освещавшая когда-то давно забытый праздничный стол.
Однако именно не это заставляло его затаить дыхание.
В полумраке комнаты, у окна, стояла женщина.
Она была одета в платье, которое выглядело старомодным даже для этой деревни — длинным, тёмным, с выцветшими вышивками по подолу.
Её лицо было бледным, почти прозрачным, а в руках она держала ребёнка, чьё тело едва светилось, словно маленький огонёк внутри.
Вдруг она повернулась.
И взглянула прямо на него.
Её глаза были полны печали, но не только этим.
В глубине её взгляда Иван уловил нечто иное — скорее вопрос, нежели страх.
Что-то древнее, не принадлежащее этому времени.
Он бросился к двери, ноги предательски подгибались, сердце бешено колотилось, будто собиралось вырваться из груди.
Ключ в замке был холодным, словно зимний ветер, но он сумел повернуть его.
Дверь открылась легко, слишком легко для дома, где, казалось, кто-то находился.
Тишина.
Дом был таким же, как всегда: запах дерева, тепло от печи, скрип половиц под ногами.
Но почему-то всё казалось чужим.
Как будто он ступил в чужое воспоминание, в чужую жизнь.
На столе лежало письмо.
Бумага была старая, пожелтевшая, с потёртыми краями.
Иван бережно взял его в руки, будто боясь нарушить покой.
Письмо было написано аккуратным, слегка округлым женским почерком: «Прошу, если кто найдёт это письмо… Я с ребёнком не знаю, куда идти.
Нас выгнали.
Мы больше не стучим.
Если случится беда — пусть кто-нибудь вспомнит о нас.
Татьяна и сынок Павел.» В углу стояла дата: 8 июня 1956 года.
Иван сжал письмо пальцами.
Мурашки пробежали по коже.
Это не могло быть игрой.
Это не было случайностью.
Он обернулся.
Рядом, у печи, на полу лежала кукла.
