Я видела это собственными глазами!
А ты пытаешься свалить вину на моего брата, который всего лишь зашёл, чтобы передать мне документы по бабушкиному наследству!
На фарфоровом лице Тамары Сергеевны не мелькнул ни один мускул, только уголки губ слегка опустились, придавая ей выражение обиды и скорби.
Она поднялась и закрыла дверь кухни, чтобы не попадаться на глаза ни одному из супругов.
Дмитрий, на мгновение ошарашенный такой прямотой в адрес матери, тут же взорвался с новой силой. — Ты с ума сошла?!
Совсем?! — он подскочил к ней, вставая между ней и матерью, словно защищая ту от нападок. — Ты осмеливаешься обвинять мою мать?
Воровство?
Да она святой человек!
Всю жизнь она ради меня старалась… А ты, чтобы выгородить своего братца, готова грязью облить родную женщину!
Он говорил громко, брызгая слюной, его лицо искажалось от праведного гнева.
Он искренне верил в свои слова.
Верил в подлость Алексея и непогрешимость своей матери. — Ему незачем было воровать у тебя, Дмитрий! — твердила Ольга, обращаясь к нему, но не сводила глаз с Тамары Сергеевны, которая теперь с интересом наблюдала за происходящим. — У него столько денег, что он мог бы купить тебе машину вместе с тобой и не заметить!
А вот твоя мать очень хотела это сделать.
Чтобы ты сейчас стоял здесь и кричал на меня.
Чтобы ты ненавидел мою семью. — Ложь! — резко перебил Дмитрий. — Ты врёшь!
Я знаю, что ты всегда его защищаешь!
Он для тебя идол, а я так, просто рядом стою!
Мама просто пила чай!
Ты увидела то, что хотела!
Ольга посмотрела на исказившееся яростью лицо мужа, на его пылающие уверенностью глаза и осознала одну страшную истину: спорить — бесполезно.
Объяснять, доказывать, приводить доводы — всё равно что пытаться докричаться до человека на дне океана.
Он жил в своей реальности, искусно созданной для него матерью, где она — лгунья, а её брат — вор.
Вся её ярость, весь шок от предательства свекрови внезапно улеглись, оставив после себя холодную, звонкую пустоту и абсолютную ясность.
Она больше не собиралась следовать их правилам. — Хорошо, — сказала она коротко.
Это слово прозвучало как приговор.
Она отступила, уступая ему пространство в дверном проёме.
Её взгляд оставался спокойным, почти равнодушным. — Сейчас же иди на кухню к своей маме и потребуй вернуть украденное.
Дмитрий заморгал, сбитый с толку таким резким изменением позиции.
Он ожидал криков, слёз, чего угодно, но не этого ледяного спокойствия. — Что?
О чём ты вообще?
Я не стану унижать мать из-за твоих бредовых подозрений! — Ты будешь, — так же ровным тоном продолжила Ольга.
Она скрестила руки на груди, этот жест стал последним рубежом между ними. — У тебя есть час.
Если через час ключи и карта здесь не появятся, я позвоню брату.
И расскажу, как ты его тут встречаешь.
Расскажу, что мой муж считает его мелким карманником.
И можешь быть уверен, ни он, ни я этого не забудем.
Никогда.
Слова Ольги повисли в комнате, тяжёлые и неизбежные, словно неотвратимый приговор.
Час.
Это был не просто промежуток времени, а фитиль, подожжённый у бочки с порохом, на которой они все сидели.
Дмитрий смотрел на её совершенно спокойное лицо и осознавал, что она не шутит.
Угроза позвонить Алексею была не эмоциональным шантажом, а констатацией следующего шага в её плане.
Он прекрасно понимал последствия такого звонка.
Алексей, обладая связями и холодным презрением к бытовым конфликтам, не стал бы разбираться.
Он просто вычеркнул бы Дмитрия из своей жизни, вместе со всеми мелкими, но приятными преимуществами родства: от помощи с техосмотром до покровительства на прежней работе.
Его челюсть напряглась.
Он посмотрел на мать.
Тамара Сергеевна сидела с выражением оскорблённой невинности, сжатые губы и взгляд, полные вселенской скорби.
Она молчала, позволяя сыну самому защищать её честь.
